Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Довлатов – особый случай: близкие друзья Сергея догадывались, что захватывающие устные рассказы были для него репетицией, черновиками будущей прозы, и найденный в устных рассказах звук продолжался и в письменных текстах.

Мой переехавший в Москву из Питера друг был не первым, кто упрекнул меня в обратном.

Но его упрек запомнился мне и потому еще, что сам он – под собственными именем и фамилией – мелькнул в одном из сочинений Довлатова.

Друг из Питера уколол меня замечанием, что вот рассказываю и рассказываю я без устали за столом, – мы сидели в ресторане, – а нет чтобы вот так же написать.

И не преминул привести в пример Довлатова, на которого слегка обижен был за эпитет перед своими именем и фамилией, – при последующих изданиях этот обидный эпитет исчез.

Довлатов обратил внимание, что Найман «равнодушен даже к созвездию левых москвичей».

Теперь, похоже, надо перечислять громкие имена, бывшие во времена общей нашей молодости у всех на слуху. Но думаю, что у сохранивших слух они на слуху и сегодня – с понятными оговорками, поскольку не публикуемые тогда сочлись в истории славой со своими тогдашними сверстниками – знаменитостями шестидесятых. Те же Бродский с Довлатовым – самый вроде бы громкий пример, хотя и еще есть достойные имена.

Известность Рейна и Наймана – у одного чуть бо́льшая, у другого чуть меньшая, но тоже кем надо замеченная – славой, подобной славе Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, не назовешь, но с тем, что стали они примечательными фигурами литературной истории своего времени, не поспоришь.

Возможно, Толя и был эстетически равнодушен к текстам знаменитых коллег-современников.

Но не верю, что равнодушен был и к их успеху – успех других редко безразличен пишущим.

Толя с питерских времен и до конца жизни Аксенова дружил с ним – и Аксенов его безусловно ценил, – помню, как он расстраивался, когда был председателем жюри премии Букера и не смог убедить бо́льшую часть членов этого жюри признать лауреатом Наймана.

Найман поддерживал короткость отношений и с другими людьми удачи – и если, по питерскому обыкновению, с большинством и близких людей (с тем же Бродским) был на «вы», то Баталову или Ефремову говорил «ты».

Рейн же всегда хотел быть своим в среде успешных писателей – и чувствовал себя в ней своим задолго до выхода первой книги (его первая книга стихов вышла, когда автору было уже за сорок).

Причем никакой искательности в отношениях с людьми успеха у Жени не было – цену себе он знал, и все понимавшие в поэзии цену ему знали.

Правда, при мне с ним как-то снисходительно разговаривал рано обретший солидность прозаик Владимир Амлинский, сверстник Рейна, удачно начинавший в «Юности», но в истории, где столь заметен Евгений, он сейчас и неразличим.

Образ, выбранный Рейном для себя на людях, контрастировал, на мой взгляд, с лирическим героем его стихов – скорее всего, в образе для публики он чувствовал себя защищенным – и, приучив ее к своей преувеличенной громогласности, не для всех и не всегда выглядел смешным.

Как-то на литературном празднике, где и я случайно был, Рейн твердил в микрофон интервьюеру, что будет лауреатом Нобелевской премии. И я тогда подумал, что, поддерживая внутри себя – и опять же на людях – уверенность в своей избранности, требующей, однако, поощрения, он скорее вредит себе.

На пользу ли образу его в поэзии и не в ущерб ли репутации «друга Бродского» знаки официального внимания? Поощрен Рейн властью намного щедрее, чем Найман (Найман, впрочем, и вовсе остался без наград).

Не думаю, что требования к поэзии были у Рейна ниже, чем у Толи, стойко, например, не любившего как поэта Евтушенко, с которым Рейн поддерживал дружбу и, не называя напрямую персонажа, в своей прозе, как раньше говорили, вывел Евтушенко.

Личных оценок – как поэт поэта – он избежал. Евтушенко изображен был в привычном для него режиме славы, где рассказчику психологические черты знаменитости казались рельефнее.

Рейн еще и тем был замечателен, что дружил одновременно и с Бродским, и с Евтушенко, – и что интересно: ни Бродский, ни Евтушенко, публично конфликтуя между собой, никаких претензий ему не предъявляли.

Единственный раз был я на даче у Евтушенко в Переделкине, когда привел меня туда именно Рейн.

С опаской – не избежать мне домашних неприятностей – начинаю рассказ об этом негаданном визите к дачному соседу еще в прошлом веке, что вряд ли утешит мою жену: почему-то я ей за столько лет этой истории не рассказывал.

Но Довлатову она – с учетом действующих лиц – могла бы понравиться.

В какое-то летнее утро конца минувшего века я оказался с тяжелого похмелья без необходимого мне для скорейшего улучшения здоровья и, главное, настроения рубля.

Случись эта история много-много лет назад, когда был я между двумя браками холостым, занимал один однокомнатную квартиру, жил рядом с метро «Аэропорт» и, не имея постоянной службы с ежемесячным жалованьем, на себя одного зарабатывал поденщиной с меньшим прилежанием, чем когда бывал женат, ничего бы в ней не показалось мне удивительным – и не такое случалось.

Но в конце века, в самом начале третьего брака служба у меня была – и материальные трудности не должны были возникать, выпивай я, не выпивай (а я тогда уже и не пил всерьез, выпивать случалось лишь при долгих отъездах жены).

Утешительные параллели всегда найдешь, если очень захочешь.

Миша Ардов дружил со знаменитым искусствоведом Александром Георгиевичем Габричевским, не чуждым той же слабости, за которую иногда и теперь по инерции (я практически не пью) осуждает меня жена.

Миша и рассказал мне комический случай, произошедший некогда с Александром Георгиевичем.

В дни получения профессорского жалованья – Габричевский преподавал в двух вузах: архитектурном институте и еще в каком-то, забыл, – искусствовед являлся домой вдребезги пьяным.

На следующее после получки утро к нему, еще не вставшему с постели, вошла племянница – и сообщила, что в доме ни молока, ни масла, она собралась в магазин и ей нужны деньги на покупки.

Дядя посоветовал ей посмотреть у него в кармане, а когда та ничего не нашла, велел посмотреть «в другом» (он аристократически грассировал).

Когда же ни в одном из карманов штанов, пиджака и пальто денег племянница не обнаружила, профессор задумался, куда же делись оба жалованья, – и со свойственной большим ученым быстротой ума сообразил: «Значит, я все деньги отдал