Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

по причине того же тщеславия, огорченный, что с такой же талантливой, как у Довлатова, свободой домысла не напишет, он выбрал сугубо журналистский путь к встречному изображению.

И к изображению Довлатова Рубиным я с бо́льшим доверием отношусь, чем к мемуарам талантливых литераторов – коллег Сергея.

Допускаю, что обида на Довлатова, ставшего главным редактором «Нового американца» (их общей затеи) вместо него, журналистскую наблюдательность Рубина-мемуариста обостряла.

Они приятельствовали-ссорились-мирились (обо всем этом Рубин в мемуаре рассказывает, лишний раз желая быть объективным и повторяя, что высоко ценит писательский талант Довлатова), но для меня остается загадкой, почему именно с Женей Сергей был так откровенен, заявив о своей особенности как читателя, вернее, как читающего писателя.

Довлатов рассказывал скорее Бескину, чем запомнившему это откровение Рубину: «Я не обычный читатель, у меня к чтению корыстный интерес. Я стараюсь у каждого мастера найти ОТМЫЧКУ, которой он пользуется, чтобы понравиться публике…»

В сочиненной еще позапрошлым веком пьесе «Чайка», повлиявшей на мировую драматургию (и, само собою, на театр), Чехов – на публике – рассматривает тему, вряд ли сколько-нибудь интересную зрительному залу, но для автора наиважнейшую, что не вяжется со школьным образом-обликом Антона Павловича, разделившего себя – автора на двух героев-соперников.

Для ищущего непременно новые формы Треплева неприемлема беллетристика популярного Тригорина, но Треплев не может не отметить, что Тригорину для изображения ночной тьмы достаточно горлышка разбитой бутылки, на которую падает лунный свет.

Иронизируя в своей манере над якобы (на самом-то деле это невозможно) знанием Наймана («Ему известны литературные тайны прошлого и будущего»), сам Довлатов стремится узнать одну из главных тайн – тайн, скорее в читателе заключенных, чем в пишущем.

Тайну успеха, в общем-то не зависящую – не в том ли и тайна? – от ценимых редкими знатоками достоинств текста.

Мне-то кажется, что ОТМЫЧКА к нашему читательскому интересу, несомненно Довлатовым найденная, – в созданном им образе СЕБЯ-РАССКАЗЧИКА, вызывающего к себе не только максимум доверия, но и максимум сочувствия.

Используя себя как натуру, со всех сторон и достаточно остро рассмотренную, он трансформирует ее стилем-интонацией в образ, в котором каждый может и себя обнаружить-узнать – и дальше жить с отвагой веселья, недостающей большинству из нас.

Не думаю, что в Довлатове-писателе я так уж разобрался, но, когда его теперь все чаще и с Высоцким рядом ставят, вижу, что сюжет их судеб волнует меня, пожалуй, больше – еще больше, чем ими сочиненное.

Стать настоящим читателем вряд ли проще, чем писателем.

Мне все чаще кажется, что настоящий читатель и случается намного реже, чем настоящий писатель, и желанную встречу с ними заранее не вычислишь.

Издатели, однако, – куда им деться? – все равно пытаются это сделать.

Но к тому ли читателю они обращены, о котором мечтает серьезный писатель, хотя и он о массовом читателе мечтает?

Это задача посложнее школьной, где путешественники, при верности решения, все же могут встретиться.

И те, кто пишет, и тот, кто читает, по-своему или очень уж по-своему – путешественники.

И нам остается пожелать им открытий – в себе, наверное, – и тем, но и другим.

Очертить круг своего чтения сам я затруднился бы, но за меня это в «Мертвых душах» сделал Гоголь, представив Петрушку – слугу Чичикова. У меня физическая потребность в чтении – в отсутствие под рукой типографски набранного текста испытываю что-то вроде клаустрофобии.

Вместе с тем за восемьдесят четыре года жизни (читать научился в пять лет) при непрерывном вроде бы чтении для мало-мальски культурного человека, каким мог и должен бы стать я, выросший в располагавшей к тому среде, книг, необходимых для дальнейшего развития, прочел я преступно (учитывая еще и род занятий) мало.

До недавнего времени я все надеялся, что прочту все же книги, которые не сподобился вовремя прочесть.

На тумбочке возле моей тахты на бывшей даче высилась пирамида из десятка или больше серьезных книг, что намеревался я прочитать. Дача, как я уже докладывал, сгорела тринадцать лет назад вместе со всеми книгами.

Люблю перечитывать уже прочитанное. Сейчас уже и перечитываю больше, чем читаю новое.

В прочитанных книгах всегда помню, на какой приблизительно странице, слева или справа на развороте страниц, сверху или снизу страницы фраза или абзац, произведшие на меня когда-то особое впечатление.

Стоит мне протянуть к полкам с книгами руку, снимаю с нее, не поверите, то, что необходимо мне именно сейчас.

Есть читаные-перечитаные книги, тонизирующие меня для собственных занятий, словно некая музыка (музыку я не слушаю, о чем сожалею, она бы, чувствую, помогала мне, но как-то не сложилось; еще же и слуха нет), – и в порядке чужих слов начинаю вдруг слышать ритм своих, еще не записанных.

Как инертному читателю мне комфортнее с простыми и ясными текстами (я, кстати, люблю читать в конце непрочитанных книг комментарий к ним, различные библиографические справки, зачем-то в память мою западающие). Но душа – или память ассоциативная, мне ее заменяющая, – необъяснимо лежит («лежит» к образу жизни моей ближе, чем «трудится», как очень уж, по-моему, в лоб призывает любимый мною Заболоцкий) к текстам сложным, для моего чтения вроде бы неподъемно трудоемким.

Они, наверное, ближе (вот и объяснение) к тому, что все еще хочу выразить сам.

Несколько лет назад шел я с женой по некогда главной улице дачного нашего поселка, неофициально именуемой Аллеей классиков. А навстречу нам и не скажешь, что шли – раскачивало их так, что асфальта проезжей части им не хватало, – два наших поселковых пьяных водопроводчика. Нам, естественно, знакомых.

Когда поравнялись мы с ними, разобрал, что разговаривают они на профессиональные темы, в чем-то горячо убеждая один другого и используя в творческом споре исключительно специальные термины.

И я, помню, испытал острое чувство зависти-неловкости, что живу и жил, никаким ремеслом-профессией не владея.

Ехали мы как-то с Игорем Кио из гостей на его машине, он за рулем, мимо Гоголевского бульвара – и на сожаления Игоря, что рано ушли из гостей недопив, а еще бы грамм по сто пятьдесят было бы очень кстати, предложил ему немедленно затормозить, пока мимо не проскочили, у маленького ресторана Дома художников как раз на Гоголевском.

Почему-то именно меня гардеробщик спросил, тоже ли я художник. Мой ответ Кио потом долго со смехом вспоминал.

Я ответил, что в большом смысле этого слова (художник) – конечно.

Род занятий позволяет мне представить себя – и до сих пор – кем угодно. Даже странным теперь кажется, что не стал я артистом.

И мне стало нравиться говорить, что профессии у меня