Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Главная сложность была в том, что экзаменовался я холостым-свободным человеком – и стипендия, положенная слушателю курсов, обещала мне два года не искать дополнительных заработков.

Но принят я на курсы был уже женатым и отцом ребенка – и этот неожиданный поворот в судьбе жизнь мою усложнял, и новые мысли о поденщине от сценарных замыслов отвлекали.

Жили мы в моей однокомнатной квартире втроем, я при маленьком ребенке постоянно не высыпался – и на утренних просмотрах (все иностранные лучшие фильмы слушателям курсов демонстрировали с утра) всегда засыпал. Знаменитые картины если и проникали в мое сознание, то как сон во сне – впечатление, может быть, и оставалось, но сценарной механики (а я зачем на курсы поступал?) не усваивалось вовсе, ничего, казалось мне, не откладывалось в подсознании.

Как в фильме, легко сейчас воображаемом о прошлой моей жизни, вижу сцену: вторая моя жена на втором году нашего брака (которого она желала больше, чем я, – теперь-то понимаю, что она очень хотела родить ребенка до своего тридцатилетия и чтобы у него обязательно был законный отец, – сама она своего отца никогда не видела, ничего о нем не знала, носила фамилию отчима) сидит, склонив голову в никак не идущей ей мелкой завивке, и рыдает над нарезанной прямо на чернильного цвета оберточной бумаге любительской колбасой.

Во многом это действительно была наигранная сцена – не таким уж бедственным было наше семейное положение: стипендия на курсах равнялась средней советской зарплате, никто не вынуждал жену уходить со своей не слишком обременительной службы на телевидении (была она ассистентом оператора комбинированных съемок), моя теща, ее мама, обожала нашего сына – и со всей охотой увозила его к себе.

Но я этой сценой был впечатлен – и весь второй год учебы больше думал о дополнительном заработке (заказывать книги о спорте мне стали, когда сорок уже исполнилось, на третий или четвертый год брака).

Из сочиненного мною для быстрого заработка тома́ можно собрать, правда, процентов семьдесят оставалось неоплаченным.

Всякая поденщина требовала ремесла, которое ничем заменить я не мог, притом что в каждую заметку вбухивал столько, что и на книгу бы хватило. Только заказчики ждали от меня совсем другого – наверное, элементарных навыков, какими и сейчас, столько всякого-разного сочинив, вряд ли обладаю.

Помню, как известная дама из киношного журнала обозвала меня графоманом.

Будь я, однако, графоманом, мучила бы меня мания Жизели?

Была тогда завидная форма заработка – внутренние рецензии для толстых литературных журналов, но поручали эти рецензии членам писательского союза, а мне до вступления в такой союз оставалось лет шесть.

Николай Анастасьев, литературовед-американист, добавлю для тех, кто не знает, тогда уже человек литературного мира, хотя и удивлялся нелепости моей жизни, сочувствовал положению, в которое попал я, – и попытался все же устроить меня внутренним рецензентом в уважаемый журнал.

Он намеревался обратиться к своей знакомой по литературной жизни, и сегодня в этом журнале служащей, – моей нынешней жене, но я так и не узнал, к ней ли он обратился, – я с будущей женой знаком тогда не был.

Тем не менее некая сотрудница журнала, чьей фамилии я не запомнил, стала давать мне на рецензию рукописи, уже отклоненные, а я считал своей задачей как-то мотивировать отказ, каждый раз оговариваясь, что пишу огорченным авторам «по поручению редакции».

Какие-то из отклоненных рукописей мне и нравились – и я писал авторам что-то вроде утешительных писем, а увлекшись, давал им еще советы, как улучшить эти не мной (что и хотелось подчеркнуть) отвергнутые рукописи.

Сотрудница, которой отдавал я свои рецензии, пробежав глазами начала моих ответов, смотрела на меня с непонятным мне удивлением.

Но все-таки небольшие деньги – сумма зависела от количества печатных листов в рукописи – я в журнале начал получать.

Потом шефство надо мною взяла замечательный редактор Ольга Трунова – она дружила с моими родителями и передавала мне гораздо больше объемистых рукописей, чем та сотрудница, с которой имел я дело поначалу.

Однажды на редакционной лестнице, когда мы с Ольгой Васильевной (она держала перед собой мою новую рецензию, на ходу ее читая) спускались, встретили ту самую сотрудницу, у которой Коля Анастасьев собирался попросить для меня оплачиваемую работу, – до этой встречи я с ней в редакции не сталкивался.

Ольга Васильевна поделилась с ней некоторыми сомнениями о моих перспективах как рецензента, сказав странную фразу: «Он пишет (внутренние рецензии, надо понимать) лучше, чем нам нужно».

Будущая жена, как и первоначально занимавшаяся мною сотрудница журнала, пробежав начало моей рецензии, вроде бы с коллегой согласилась: «Да, почти проза».

Но в следующий раз мне передали рукопись старого большевика, возмутившегося моим менторским отказом, – и после его жалобы чуть ли не главному редактору мне самому отказали от продолжения работы внутренним рецензентом.

Бывали у меня годы (боюсь сказать, десятилетия – так и про всю свою жизнь сгоряча скажешь, а это уж будет перебор) мозгового помрачения или, выражаясь грубее-прямее, бездарности, но из-за несвойственного мне в общем-то упрямства я этого не сознавал.

И ни заботы о семье, ни иссушающая мозг постоянная подработка не могут служить оправданием тому, что ни курсовой мой, ни дипломный сценарии никуда не годились.

Я не настолько увлекался тогда спортом – поденщина отвратила, – чтобы сочинить на тему спорта оба сценария.

И ведь вот что меня сегодня удивляет: почему не сумевший увлечь себя по-настоящему киношным делом в тридцать семь, я вдруг с такой страстью увлекся кино после восьмидесяти, когда все жизненные ставки вроде бы сделаны?

Вечерние часы перед экраном превратились для меня в часы ученичества.

У Марины Цветаевой, когда говорит она о часе ученичества, «торжественно-неотвратимом» «в жизни каждой», есть и оговорка про укрощенную гордыню.

Во мне, наверное, укрощает ее комизм ситуации.

Но мне никак не менее интересно думать и о том, чего со мною не случилось (пока живу, конечно же, – пока не случилось).

Увиденные за последнее пятилетие фильмы сливаются для меня в один беспрерывный-бесконечный, куда и свою жизнь зрителя помещаю, – почему бы и долгожителю-зрителю не увидеть и себя персонажем этой беспрерывности снятого и не снятого кино.

Поговорив с другом-кинематографистом Марьямовым, – мы созваниваемся ежедневно уже не первый год финальной стадии наших старостей, – подумал, что и наши телефонные встречи могли бы каким-то образом стать запечатленными кем-нибудь из нас.

Нас обоих видят веселыми на людях – на людях мы никогда и не будем