Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

«Жду ль чего, жалею ли о чем?»

Насчет «жду ль» – конечно, жду (ожидание чего-то – главный сюжет моей жизни, правда, давно уже скорее от одного себя жду – и ни с кем надеждами не делюсь. А с кем?).

Не лучше ли, покривив отсутствующей душой, сказать, что не жду – и только жаль того времени в прошлом, когда не поздно было искать себя в двух или, по крайней мере, одной из множества профессий мира кино.

Люблю книги про кино, люблю книги кинематографистов о своей работе в кино. «Дневник последнего сценариста» Анатолия Гребнева – моего в прошлом аэропортовского соседа и папы моего знаменитого дачного соседа, лучшего, на мой взгляд, сценариста Саши Миндадзе – зачитан у меня до того, что обложка отклеилась и страницы, чтобы не рассыпались, пришлось резинкой стянуть.

И кино, конечно, люблю про кино – «8½» Феллини готов смотреть бесконечно.

Я на удивление легко расстался с мыслями об актерстве – легко, вернее, согласился с теми, кто не находил у меня к нему способностей. Но кино, работа над сценарием… Мне все кажется, что с кино у меня не сложилось по какому-то недоразумению.

Чуть ли не любой из журналистов-газетчиков подрабатывал на студии документальных фильмов, сочиняя дикторские тексты.

Мои же тексты отвергали без объяснений или же называли «авторскими», то есть для данных проектов нелепыми.

Правда, однажды на телевидении режиссер-эстет, снимавший фильмы со Шкловским и про Шкловского, погибший в своей постели от непогашенной сигареты, похвалил мой текст, сказав, что «в этих стенах таких текстов еще не звучало».

Но те, от кого зависело решение, сочли высказывание режиссера причудой пьющего гения – и в стенах тогдашнего Останкина утвердили совсем другой, чем у меня, текст.

Вместе с моим другом, а тогда еще и сослуживцем Марьямовым мы сочинили сценарий, который довольно долго мытарили на киностудии имени Горького, но фильм по нему все же сняли – и когда фильм вышел совсем уж неудачным, ругали и сценарий. Притом что снимавшимся в нем известным привередливостью своей знаменитым артистам (Гафту и Кваше) сценарий и после провала картины продолжал нравиться, о чем Кваша и в мемуарах своих написал. А Гафта я лет через двадцать встретил на телевидении – вместе снимались для спортивного шоу, – и Гафт, за это время снявшийся в десятках семи, наверное, фильмов, вспоминал про наше сочинение – и ругал за провал молодого режиссера.

Пока я досадовал из-за неудачи, мой друг Марьямов увлекся сочинением сценариев, сочинил их во множестве, поступил на сценарные курсы (я с ним вместе поступать не стал, поступил через два года, когда учиться мне, и всегда не способному к обучению, видимо, было и по возрасту поздновато) – и в обозримом времени стал человеком кино, вошел в мир, о котором я и сегодня люблю читать, заинтересовал собою режиссеров, получил Государственную премию.

А я, оставшись без соавтора, за годы мытарств, когда и со службы ушел, и ни за что другое не уцепился, привыкший уж если и предпринимать что-либо, то сообща, как-то растерялся – и новых попыток сразу не сделал.

Не думаю, что завидовал таланту сценариста, у моего друга прорезавшегося; я и не все его сценарии прочел и далеко не все по ним фильмы снятые видел – мне казалось (и сейчас еще кажется), что моя… как бы поприличнее выразиться… придурь не повредила бы ему, но бывшему соавтору, по-видимому, без меня сочинялось лучше.

Завидовать не завидовал, но чувствовал себя неловко – в истории кино и не такие содружества распадались, но каждый, отделившись, находил свое продолжение, а я, получалось, был в соавторстве лишним – помехой даже, скорее…

Но был же у меня и позднее момент (и не более того) соавторства с господином, не имевшим очевидных достоинств Марьямова, близким другом не бывшим и не ставшим, оставшимся максимум добрым знакомым, иногда и старающимся искренне чем-то быть мне полезным.

В этом сотрудничестве мне казалось, что на моей стороне все преимущества – и я задаю тон. Тем не менее и здесь оказалось, что необходимости во мне нет, – точнее, я и вовсе соавтору не был нужен.

И действительно – ни с придурью, ни без (хотя и не представляю себя совсем без нее) не был я нужен соавтору номер два в той тысяче (я не преувеличиваю) проектов (не фильмами же их называть), которые за годы нашего с ним знакомства он осуществил – и приобрел некоторый вес в другой, чем у Марьямова, но тоже кинематографической среде (некой индустрии, отрицающей все сколько-нибудь штучно-индивидуальное – единственное, что мне интересно).

Кто бы предположил, что финальные годы – последнее пятилетие – только разбередят раны, нанесенные моими заблуждениями насчет своих возможностей.

С начала ковида, запершего нас в карантине на даче, мы с женой ежевечерне (за пять почти лет пропущенных вечеров и с десяток не наберется) смотрим фильмы – жена находит в интернете лучшие из мировых картин (некоторые смотрим и дважды).

Жена более начитанна и более, выражаясь на сленге посвященных, насмотренна, но и я кое-что видел – то есть как слушатель кинематографических курсов имел возможность видеть фильмы, большинству из жителей Земли недоступных.

Но воспользовался ли этими возможностями?

На сценарные курсы я поступил накануне тридцатисемилетия (после тридцати семи на такие курсы и не принимают).

Поступал со скрипом – специальных работ для экзаменов на курсы я не сочинил – предъявил опубликованные в журналах заметки, и почему-то публикациям в «Юности» предпочел заметки из журнала «Советский экран»: мол, журнал про кино, что вызвало обратную реакцию у кинематографистов-рецензентов – я же не на киноведа шел учиться, а на сценариста.

Однако появилась неожиданная поддержка в лице нелюбимого всеми прогрессивными киношниками главного редактора кинематографического комитета Даля Орлова – ему в конце шестидесятых (а на курсы поступал я уже в конце семидесятых) понравился мой очерк как раз в «Юности».

Протекция Орлова раздражала директора курсов Ирину Кокореву – Даль сменил ее на посту главного редактора Главной сценарно-редакционной коллегии Госкино СССР.

Противостоять начальнику она не решилась, но и нелюбовь ко мне не старалась скрыть.

Что же, не привыкать мне было к такого рода нелюбви.

Зато ко мне неожиданно хорошо отнесся непосредственный мой наставник – известный в прошлом режиссер Лео Арнштам, чей фильм «Глинка» (тот самый, где Пушкина сыграл Алейников) – один из первых фильмов, которые я в свои шесть от роду лет видел.

Конечно, оказанный мне на курсах