Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Соображаю я медленнее Габричевского, но картину, приведшую к тяжелому похмелью, все же для себя восстановил, а случившееся домыслил.

Приехал из Америки уже упомянутый мною Женя Рубин (у Довлатова, напоминаю читателям, Эдик Бескин) – и мы, его московские приятели, собрались у шахматного обозревателя Алика Рошаля.

Когда расходились, такси для меня, чтобы ехать на дачу, остановить не удалось, но подвернулся частник.

Всю дорогу мы с ним разговаривали, точнее, говорил перевозбужденный встречей с приятелем, живущим за океаном, я один.

И, видимо, вошел в роль человека, которому море по колено, – любимая, надо сказать, моя роль, если перепил.

Двух профессорских зарплат у меня в наличии не было, но на широкий жест, как утром я понял, хватило.

Сумма займа не из тех была, чтобы к любому из дачных знакомых обратиться, не рискуя репутацией уехавшей в длительную заграничную поездку жены, – своя репутация у меня как у мужа известной обитателям писательского поселка дамы еще не сложилась (не уверен, что и десятилетия спустя есть, – не прежние времена, когда был едва ли не со всеми знаком).

Не помню, однако, чтобы мучили меня за неимением рубля какие-либо комплексы, похмельем подстегнутое чувство некой избранности не покинуло: кому еще (и с бо́льшим, чем рубль, капиталом) нальют выпивки в магазине (здесь же не бар и не кафе)? А мне как-то, когда из-за ревизии магазин был закрыт, продавщица вынесла в бумажном стаканчике сто грамм водки с черного хода.

Не вспомнил бы про Рейна, которого, знал, такая просьба не шокировала бы, так и пошел бы в магазин безденежным – и в долг бы налили, слегка бы, возможно, покочевряжившись, но все равно купившись на какую-нибудь из дежурных шуток.

Но и для дежурных шуток мозг пришлось бы напрягать, а хорошо иногда бывает ни о чем не думать…

Стасис Красаускас рассказывал, что до двадцати восьми лет он вообще не пил, а приехал к родне в деревню – и сельскую родню подобная трезвость огорчила до тревожного предположения: «А может, ты и не Красаускас?»

И вот, как вспоминает Стасис, вернув с лихвой доверие родни, вышел он утром на берег моря – и не обнаружил в голове ни единой мысли.

У Рейна то ли не было рубля, то ли не решился он поделиться последним (в ту пору я был, похоже, состоятельнее Жени: он еще не удостоился премий, а я за редактирование спортивного журнала, где однажды и его рассказ опубликовал, получал хорошее по тем временам жалованье, – но деньги я всегда лучше умел тратить, чем зарабатывать).

В положение мое поэт, однако, вошел – предложил мне пойти с ним к Евтушенко, он все равно к нему собирался.

У Евтушенко Рейн немедленно сообщил о происходящем с моим организмом – и столь же немедленно вызвал у хозяина дачи сочувствие-понимание. Поэт в России действительно больше, чем поэт, особенно когда совершает хорошие поступки, – Евтушенко поставил на стол бутылку сухого вина.

Однажды, тоже летом, когда жена, по обыкновению тех лет, была в отъезде, я смотрел на закрытой веранде футбол (бутылка коньяка была откупорена) – и увидел через настежь распахнутую дверь входившего в нашу калитку Евтушенко.

Я удивился, зная его прохладные с моей женой отношения, но виду не подал: изобразил, что воспринимаю приход его к нам как само собой разумеющееся, предложил гостю коньяку, пригласил вместе посмотреть футбол – по телевизору какой-то важный матч нашего чемпионата внутреннего передавали.

От коньяка он отказался – за рулем, а футбол не захотел смотреть принципиально, сказал, что любит футбол, когда только свои играют (а в «Спартаке» тогда впервые появился чернокожий бразилец).

Цель визита он мне без обиняков объяснил: нашему поселку до зарезу нужна почта – и он собирает подписи арендаторов под сочиненным им письмом почтовому начальству. Положил передо мною это письмо на плетеный столик – раз футбол он смотреть не захотел, мы вышли на воздух, на крыльцо, – и протянул свою автоматическую ручку.

Но я тогда не считался арендатором дачи – и не имел права подписи. Однако Евгений Александрович легко нашел выход из ситуации: «Ты, – сказал он, – подпиши, а в скобках печатными буквами переведи „Наталья Иванова“, хотя она… – он вздохнул и без видимой связи добавил: – Хотя она и не считает меня поэтом».

Мне показалось, что он, любимый миллионами, искренне огорчен недооценкой его одной моей женой (вообще-то он и в самом деле переживал нелюбовь к себе даже одного человека).

И мне, конечно, захотелось его утешить – и я поспешил сказать, что все мы его любим и, само собой, считаем поэтом, совершенно автоматически добавив «и даже больше, чем поэтом», не сообразив, что при такой ранимости Евтушенко может воспринять это издевательской шуткой: я-то сгоряча и забыл, что «больше, чем поэт» – его же знаменитый слоган.

Письмо насчет почты напечатали в «Литературной газете», и среди многих подписей арендаторов (после каждой фамилии следовало пояснение, кто он: поэт, прозаик или критик) с изумлением увидел я и свою, не арендатора, подпись с пояснением: «спортивный документалист» (ни до, ни после никто меня никогда так не называл).

Но это было позднее, в новом уже веке, а тогда, представляя меня новой своей жене Маше, поэт сказал ей, что у него со мной есть общие пристрастия – выпивка и футбол.

Из жен Евтушенко мне больше всех нравилась вторая – Галя. Я увидел ее на курорте в Дубултах, когда мне было одиннадцать лет, она была женой поэта Михаила Луконина; он ежевечерне бывал пьян – и я тогда еще не понимал, как можно так пить при такой красивой жене.

Рейн прочел свое новое стихотворение, где дважды фигурировал президент Ельцин, летящий на самолете над страной. Нам всем (жена Маша тоже слушала) стихотворение понравилось – правда, второе упоминание Ельцина показалось Евтушенко лишним.

Рейн тоже захотел выпить вина, поверив хозяину, что вино французское, но хозяин удержал, рекомендуя поберечь себя для большой поэзии, – и вся бутылка досталась мне одному. И сам Евтушенко пить не стал, сославшись на то, что ему еще сегодня работать: он готовил к изданию книгу мемуаров – и, поскольку энное количество страниц посвящалось газете «Советский спорт» времен отрочества автора, спросил меня, как ему побыстрее достать фотографию спортивного журналиста, которому считал себя чем-то обязанным.

Все, что по привычке кажется живым и недавним, на глазах у нас превратилось в историю.

Рейн стал нашим дачным соседом еще при жизни Евтушенко – с нашего крыльца слышны