Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Но вот вопрос: смотреть ли из старости на прошедшую жизнь, или вспоминать, как представлял себе из той жизни старость вообще и собственную старость, – и стоит ли сличать теперь былые представления с наступившей реальностью?

Зная (или так и не узнав?) себя, я мог – и должен был – предвидеть, что рукопись ассоциативного по природе своей повествования с какого-то момента наверняка из-под авторского контроля вырвется.

Понимая, что и сам я меняюсь в разные стороны: слабею-старею, читаю, думаю, заменяю утраченные иллюзии другими – и новые, рожденные на волне ассоциаций иллюзии впустить в повествование придется, что появятся между строк невольные (хотя и обоснованные) опасения: вот умру где-то посредине своего рассказа, и еще одной незаконченной рукописью станет больше, а от меня не останется и того, что могло бы остаться, – как мог я ставить себе точные сроки завершения с таким опозданием и начатого?

С другой стороны, если существуют бизнес-планы, почему и не сочинить для себя план-мечту?

До сегодняшнего дня ничего из того, о чем мечтал я, не сбылось, но мечты всегда помогали мне жить, вырываться – рано или поздно – из всех настигавших меня депрессий.

Я же еще, называя дату окончания рукописи, о том думал, что 2024 год для меня завершится 31 июля, как мой восемьдесят четвертый по счету, а с 1 августа начнется мой восемьдесят пятый – с первого числа, как и хотел всегда, – с чистого листа, с нового плана-мечты.

На заре воздухоплавания дамы спрашивали у молодого авиатора: «Женя, а вы не боитесь летать?» – «А чего бояться? – удивлялся авиатор. – У меня же все инструменты под жопой».

С утра я принимаю три обязательные таблетки – и весь день – до вечера (вечером требуется принять еще три) чувствую себя не менее уверенно, чем тот авиатор с его инструментами. Таблетки, заменяющие мне необходимые при авариях инструменты, не там, где у авиатора Жени, а в переданной мне женой косметичке с изображением Московского университета на горах и памятника Ломоносову у здания на Моховой, где провел я четыре года.

К теме РАЗНЫХ ЛЮДЕЙ, возникшей у меня при воспоминании о сказанном обо мне с Найманом Еленой Шубиной, я вернулся на днях в утреннем разговоре с женой.

Жена перечитала накануне поздравительную открытку, посланную когда-то моей матушкой нашей общей знакомой (а та любезно передала, столько лет спустя, ее нам), – и сказала словами Шубиной про моих родителей.

Мне хотелось ответить жене: «А мы с тобой не разные?»

И добавить, что постоянство полемики по всяким домашним делам – при сходстве литературных вкусов и взглядов на политику – привело к тому, что почти за тридцать лет нашего брака, едва ли не для всех ее и моих знакомых неожиданного, отношения наши не потеряли драматургической напряженности. Прожили бы мы вместе столько лет, будь мы больше похожими друг на друга?

Но, взглянув на жену, я подумал вот о чем.

Жена знакома была с моими родителями раньше, чем со мной, но судить о них было бы у нее больше оснований, понимай она до конца меня – ей-то кажется, что понимает, но я сомневаюсь, поэтому и рассказываю про себя больше, чем следовало бы для не нарушаемого в семье мира.

Тестя своего я видел только на портрете, нарисованном моим коллегой по семейному статусу – первым мужем моей жены, преподавателем ВГИКа и художником ранних рязановских фильмов.

Тещу же знал как сослуживицу по АПН – и только через много лет как собственно тещу.

Жена внешне больше похожа на своего папу, журналиста и газетного руководителя, но занятия ее литературой, ставшие делом жизни, происходят, надо полагать, от закончившей ИФЛИ мамы.

Я же внешне похож на матушку, но тяжелый характер у меня наследственно отцовский, от него и постепенность развития, может быть, и более тормозящая, чем у него. Но я и намного дольше его живу и лучше понимаю, что мешало ему – и мешает теперь уже мне.

Разным людям в общежитии, в той же семье (как раньше говорили, «ячейке советского общества», а сейчас, возводя семью в какой-то политический ранг, как-то еще называют, пока не усвоил) куда комфортнее существовать, чем разным людям, сумбурно помещенным в одном и том же человеке.

Внутри одного человека (полагаю, каждого из нас в разных пропорциях), внутри кажущегося одним целым характера всегда есть место сразу для нескольких до противоположности разных людей.

Сколько сюжетов конфликтного сосуществования этих разных людей открылось бы во мне одном, сосредоточься я сейчас на этой теме!

Но кто вместо меня запишет-допишет начатое?

И жаль мне прерывать поставленный над собой восьмидесятичетырехлетним эксперимент, когда столько воспоминаний о случившемся на моем веку я хотел вместить в режим времени одного года.

Я не в худшую сторону меняюсь – и, учитывая темпы моего развития, почти уверен, что на будущий год (абы выпал он мне) окажусь способнее себя нынешнего – и справлюсь, может быть, с тем, что так неожиданно увлекло меня сейчас.

К тому же и разные люди, замершие во мне сейчас в ожидании моего решения, повзрослеют на год – и покажутся мне еще интереснее.

Конечно, нынешняя уверенность моя вполне может разбиться вдребезги об айсберг медицинской реальности.

Толя (Анатолий Генрихович) довольно давно – и не запечатлела память, в какой связи, – предположил, что при моем образе жизни написать книгу едва ли возможно.

«Ему известны литературные тайны прошлого и будущего», – пишет о Наймане Сергей Довлатов.

Довлатов возник в нашем с Толей последнем разговоре – последнем прижизненным, уточнил бы я, – мир моих собеседников вообще сузился, а собеседники Толиного уровня и раньше были крайне редки; теперь их, пожалуй, и вовсе нет.

И вполне естественно, что к беседам нашим время от времени возвращаюсь, сожалея о том, чего больше не услышу, а иногда и о том, чего сам когда-то не сказал.

Сейчас сказал бы (дошло с опозданием), что бы следовало мне сказать и Толе, и другим, а вот теперь – некому.

Я знал Наймана задолго до того, как прочел о нем у Довлатова, но интересно, конечно, было увидеть того давнего питерского Толю, которого в Москве на Ордынке своими глазами видел, – персонажем книги столь популярного уже третье, наверное, у нас десятилетие автора.

Признаюсь, что сам я любил Довлатова больше, когда широким массам он не был еще известен – и я расспрашивал о нем своих приятелей из Питера (того же Толю или Евгения Рейна).

Не умею я делить писателя с массовым читателем –