Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

я, только внешне кажется довольным своим положением на службе – и лишь выглядит со стороны счастливым, когда поет под свою гитару на редакционных посиделках или играет в футбол, сохранив отличную для своих лет физическую форму.

Если втянувший его в журналистику Колодный хотел и добивался профессиональной известности, то Анисима – при мне он ничего и не писал для АПН – такая известность мало волновала. Его мечтой была компенсация за унижения нищего детства, за предуниверситетские мытарства, за ту, словом, часть жизни, которую сам же волчьей и назвал. Теперь Полонский хотел жить обеспеченной жизнью, лучшей жизнью, чем живет, заведуя одним отделом в одной из редакций, – и переменой жизни для него в условиях АПН могла быть только длительная командировка за границу.

Еще в университете он женился на Ирине – дочери погибшего на фронте генерала.

Ирина обожала мужа – и готова была ради успешной его карьеры пожертвовать своей журналистской судьбой (она служила во второй по значению после «Правды» партийной газете «Советская Россия» – из нее в АПН и Буханов пришел, и Анисим). Но жизнью (подразумевалось, и судьбой) обожаемого мужа она хотела руководить – и направлять его, при всех мечтах о перемене участи никак не склонного отказываться от житейских радостей.

Ирине нравилось, когда я шутил, что без Ирины Анисим только играл бы на гитаре и выпивал, – насчет женщин она и сама догадывалась, – но если успехом мужа у женщин Ирина, оставаясь на ревнивом чеку, отчасти и гордилась, то выпивке всегда готова была неусыпной опекой дать бой.

Опека удавалась ей процентов на девяносто девять, но Анисиму и процента бывало достаточно для исполнения гусарской баллады во весь голос – Ира как-никак работала в газете, где график занятий был поплотнее, чем у нас в АПН.

Позже – уже в другом веке – я узнал, что Анисим (с благословения жены, конечно) устоял перед соблазном: на Старой площади (где, кто забыл или по молодости не знает, размещался Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза) ему предлагали стать куратором журналов (не успел уточнить у него: и толстых литературных – тоже?).

Ему хотелось другого: он мечтал жить в Париже – и бо́льшую часть рабочего дня занимался изучением французского, досадуя, что не налег, имея массу свободного времени в общежитии, на занятия языком, – непрерывно размышлял, у кого бы три рубля занять на выпивку.

Языки в АПН преподавались бесплатно всем желающим – и педагог мсье Серж говорил моей первой жене (она тоже училась французскому), что менее способного к языкам, чем Полонский, он за свою жизнь не встречал.

Но французский Анисим выучил, как и, мечтая о непременно белой «Волге» (мечта сбылась после полутора лет первой же командировки), сдал экзамен на автомобильные права, не различая – был дальтоником – цвета на светофорах.

В Париже была вакансия шестого клерка корреспондентского пункта АПН, но умная Ирина решила, что ехать им нужно в Камбоджу – в Камбодже муж мог стать руководителем корпункта.

Париж так и остался для него несбывшейся мечтой: высшей точкой в карьере, не считая командных должностей в АПН между очередными командировками, стала Бразилия.

Корреспондентская должность в Бразилии позволяла ему широко принимать на корпункте или же дома у себя знаменитых людей из России.

«Дорогим моим Полонским в надежде на долгое общение», – подписал Никита Михалков свою фотографию, которая стояла – и сейчас, наверное, стоит на даче, где вместо умерших Ирины и Анисима живут Оксана с Ильей и, возможно, семья внука Феди.

Не знал до рассказа Анисима об этом в Переделкине – я же встречался с ним только при первых возвращениях его из командировок, а потом общение наше надолго прервалось, – что юморист Аркадий Хайт, сосед Полонских по дому на улице Дыбенко, ввел их с Ириной в компанию Игоря Кваши, Галины Волчек и молодых, влюбленных, как Анисиму показалось, друг в друга Неёлову и Константина Райкина.

Дружба, слегка иронизировал через годы Полонский, подогревалась тем, что привозил он из Камбоджи запрещенные у нас книжки и пластинки – Хайту подарил пластинку с песней Галича «Когда я вернусь…».

Полонский был корреспондентом в Рио-де-Жанейро, когда проходил там международный кинофестиваль.

Анисим с Ириной устроили у себя прием для киноработников – пришли Коля (теперь Полонский мог и так Николая называть) Губенко с Жанной Болотовой и Никита Михалков.

Специальные люди («Было у нас кому разносить», – сказал Полонский) разносили холодное пиво и лобстеров.

Никита попросил Анисима отвезти его на аэродром за сорок километров, «чтобы на такси не тратиться», – и Полонский повез.

Доро́гой пили виски из бутылки, стоявшей у ног.

Под воздействием виски Полонский спросил, почему в народе – кого под народом имел он в виду? – так недоброжелательно относятся к Михалкову-старшему.

Никита ответил, что на таких, как у отца, должностях про сделанное им хорошее забывается, а про плохое помнят. Но ничего, по мнению младшего сына, плохого отец не сделал, и у самого Михалкова-старшего были неприятности – брат сидел.

Когда Никите надо было идти в армию, папа обратился к знакомому, который хорошо знал одного большого чина в Министерстве обороны, а тот, оказывается, ненавидел Сергея Владимировича – и сказал, что отправит его сына туда, откуда он не только не сможет в Москву приезжать, но и звонить не сможет.

На Камчатке Никиту встретили испытанием – налили в кружку пол-литра водки. Никита выпил – и усы вытер. Это Никита сам рассказал Полонскому.

С улетевшим в Москву Михалковым Анисим послал черные очки дочери Оксане.

И по приезде Никита позвонил Оксане, просил приехать к нему в офис, а когда назвался, Оксана чуть в обморок не упала – и тотчас же поехала к Михалкову в надежде познакомиться с ним, но застала только секретаршу.

А Полонский встретился с Никитой на аэродроме в Барселоне – и подвел к нему сына Алешу, сказал: «Вот, Никита Сергеевич, тот самый Алеша, которому вы когда-то сделали подарок на день рождения. Смотрите, какой парень вымахал».

Никита ответил, что не помнит ни того, ни другого – ни отца то есть, ни сына.

Полонский, однако, не успокоился.

Через некоторое время – уже в Москве – друг детства Полонского Лева Колодный пригласил Анисима на выставку Церетели, а потом Церетели пригласил всех на – «до неприличия, до разврата» – роскошный прием «с красной и черной (цитирую буквально устный рассказ Полонского) икрой».

Анисим выпил французского коньяка – и, увидев Михалкова, подошел к нему: «Никита Сергеевич! Вы опять меня не узнаете?»

Никита Сергеевич повернулся и ушел –