Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Мы знали и то, что партия и главное силовое наше ведомство сопряжены тайным противостоянием друг другу.

И получалось, что наш сослуживец на прежней своей должности объединял ЦК партии и КГБ.

Внешне – полнотой, бровями – Алексей Семенович напоминал Брежнева.

Сначала он руководил общественно-политическим отделом, но вскоре стал заместителем главного редактора нашей редакции.

Ко времени командировки Бориса в Канаду Алексей Семенович, как прежде в КГБ, руководил партийной организацией агентства.

У Алексея Семеновича замечали мы странную слабость к сотрудникам, которых он должен бы по своей должности душить и гнобить или, по крайней мере, к ним придираться.

Конечно, либерализм Антонова был выборочным: когда мы давно АПН покинули, а Баташёв с помощью Королева получил-таки скромную должность в штате, именно Алексей Семенович начал к нему особенно цепляться – обвинял непьющего Андрея в беспробудном пьянстве (знал бы он про его искреннюю ортодоксальность).

Но я рассказываю о том, как относился он к нам – и пьющим, и позволяющим себе толику вольнодумства.

Мы отмечали какое-то редакционное торжество а-ля фуршет, охраняемое от начальственных нападок Галиной Брежневой.

Шел-стоял шестьдесят восьмой год – и, для легализации предваряя фуршет оценкой нашей работы, главный редактор редакции союзной информации отметил вклад товарищей из общественно-политического отдела во время событий в Чехословакии.

И недавно поступивший в АПН мой друг еще по Ордынке, университетский однокурсник Миши Ардова красавец Гена Галкин, двухметровый подчиненный Антонова в общественно-политическом отделе, позволил себе пошутить, добавив к выступлению Спиридонова про отличившихся товарищей неполиткорректную, скажем прямо, шутку: «Эти товарищи – танки».

В наступившей, как и следовало ожидать, тишине прозвучала спокойная реплика-совет Алексея Семеновича: «Гена, закусывай!» (а ведь, между прочим, выпивка еще не начиналась).

Галкин превращался в героя дня – и я, пришедший в АПН раньше, чем он, в ревнивом порыве надел на нос пластиковую пробку от шампанского – и расстраивался, что никто из слушателей Спиридонова не обращает на меня внимания.

И тут главный редактор продолжил: «Очень неплохо стал работать и молодежный отдел во главе с Нилиным» – и вот только тут ко мне, едва успевшему сорвать с покрасневшего носа эту дурацкую пробку, все и повернулись.

На Всемирный фестиваль молодежи в том же шестьдесят восьмом году меня командировали уже не как и.о. заведующего, а как всего-навсего заместителя пришедшего к нам заведующим Виктора Дмитриева, отца ныне известного писателя Андрея Дмитриева, – мы вместе и полетели в Софию.

А перед этим в Праге проходил фестиваль такого же типа, но поскромнее – и туда послали Марьямова (признанного там «мистером Фестивалем»), но до отъезда ему некоторое время морочили голову те, от кого зависело разрешение на такую поездку, – давили на то, что мой друг беспартийный. Антонов вмешался, заверив: «Он вступает».

Вступает в Коммунистическую партию Алик до сих пор…

За столом в «Арагви» Антонов вдруг поднял, обращаясь ко мне, рюмку: «Саша, за возвращение!»

Выпили – и я подумал: «И вправду, почему бы мне и не вернуться в АПН – и суда тогда товарищеского не будет… Но как быть с запретом Буркова на возвращение? Ведь он запретил нам с Марьямовым возвращаться – долго уговаривал нас не уходить!»

С вопросом, касающимся запрета, я и подсел через несколько минут к Алексею Семеновичу.

Он сказал: «Саша, я тебе что – мальчик? Сказал, возвращайся – и возвращайся. Завтра же зайди к Иван Леонтьевичу» (Иван Леонтьевич Никитин, бывший секретарь обкома, руководил отделом кадров АПН).

Я, однако, не представлял, как я вернусь без Марьямова, но Антонов не видел проблемы и с Марьямовым.

Зная капризность Марьямова, я мог ожидать, что он начнет скандалить: почему я решаю за него? Но вернувшийся с отдыха Марьямов спокойно воспринял известие, что мы оба снова будем в АПН.

Поняв, что от ухода нас не отговорить, Тарасов предложил нам уйти по собственному желанию – иным вариантом могло быть унизительное увольнение по сокращению штатов.

Мы, однако, прослышали, что при уходе по сокращению штатов положено выплачивать половину зарплаты, – нам же нужны были деньги на прощальный банкет все в том же ресторане в Доме журналиста – и в трудовую книжку нам вписали статью 47-А.

Через много лет я выходил из Дома кино на Васильевскую улицу (после посещения ресторана, разумеется) – и выронил из внутреннего кармана пальто в сугроб трудовую книжку (не берусь объяснить, почему носил я ее в кармане пальто, ни на какую работу меня все равно тогда не брали) – от снега чернила на записи расплылись, и можно было подумать, что уволен я не по статье 47-А, но статье 47-Г, трактующей, кажется, несоответствие должности или еще хуже.

Впрочем, снова на службу поступил я уже в другие времена, когда прошлое мое отдел кадров вновь созданных изданий не волновало.

Из рассказанного мною можно сделать и вывод, что прогрессист лишил меня службы (и средств к существованию), а чин из тайной полиции меня выручил. Но, повзрослев со времен ухода в «Советский спорт» и возвращения на Пушкинскую, я лучше понимаю и тогдашнего Тарасова: не мог он из-за меня рисковать своим положением в редакции, где были у него, конечно, и враги.

В самом конце шестидесятых мы опять с ним вместе пытались реформировать другое уже издание – старейший спортивный журнал.

Тарасов позвал меня себе на помощь: начинать с чужими людьми (составом сотрудников из старого журнала, заведомо противившихся возможным переменам при новом главном редакторе) ему не казалось, при всей его опытности, простым делом.

Один, по-моему, полезный совет я ему дал: печатать всех авторов, хорошо пишущих о спорте, вне зависимости от личных отношений – и он моему совету последовал.

Круг авторов из числа известных писателей он и без моих советов расширял.

Андрей Вознесенский специально для журнала Тарасова сочинил поэму про «Спортлото» – и сам же оформил ее своими рисунками.

Евтушенко при всем желании Тарасов привлечь не мог – спортивный министр, бывший глава комсомола Сергей Павлов ненавидел поэта, назвавшего его «румяным комсомольским вождем».

Старым знакомцем Николая Александровича был Юрий Трифонов (они вместе ездили на чемпионат по футболу в Лондон) – Юрий Валентинович и прежде, до Тарасова, был членом редколлегии, но теперь он принимал участие в делах изменяемого поэтом Тарасовым журнала.

Моя нынешняя жена (я не был с ней тогда знаком, хотя она и вышла замуж за моего с детства приятеля) еще не скоро напишет о Трифонове монографию, а меня он уже хвалил за очерк о хоккейном тренере Тарасове.

Он меня похвалил,