Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Но Баташёв свой Большой театр после себя оставил.

В осуществленном – что всего главнее – замысле он соединил два театра: Большой и АПН, каким он агентство видел, – и особо театрально вывел своего мучителя заведующего, словно посмеялся над непролитыми (а может быть, и пролитыми без свидетелей) слезами из-за несправедливых придирок.

Вот и мне бы сегодняшнему хотелось в отложенном на неопределенное время (а вдруг и не навсегда?) своем театральном романе соединить самый ранний «Современник» (с продолжением наиболее заинтересовавших меня судеб) с последующими театрами моей жизни: женским театром, театром медицины, театром старости, распавшимся на несколько театров – каждому этажу старости по театру.

Редкий случай: в редакции бывшего «Советского Союза» едва ли не все сотрудники – от начитанного Файна (он сам надеялся что-то такое-эдакое сочинить) до ничего не читавшего хозяйственника Онищенко – прочли опус Андрея о Большом и, словно сговорившись, высказались против его публикации, хотя мы, начальники, сами в состоянии были решить, публиковать ли сочинение Баташёва.

Думаю, Баташёву повезло, что и Файн, и Онищенко пришли со своим возмущением ко мне, а не прямо к Мишарину. С Мишариным мы были пока почти во всем союзниками – и главному редактору не хотелось огорчать меня, считавшего, что публиковать текст о Большом нужно в ближайшем номере.

Уже переименованный журнал кое-кто читал – кое-кто из тех, кто после перемены редактора ждал от бывшего «Советского Союза» либеральной новизны (сразу скажу: не дождался), – и такой требовательный читатель, как входивший наконец в давно заслуженную им широкую известность поэт Семен Липкин (бывший редактор Грибачев стал персонажем его летописной прозы), расспрашивал меня в Переделкине про автора столь неожиданного для репутации прежнего издания текста.

Трудно сказать, что помешало Баташёву продолжить сочинение о Большом театре.

Но он вернулся к своим интервью – и по сегодняшний день берет их с той же привычной ему дотошностью.

Возможно, жанр интервью всего более отвечал потребности Баташёва – обязательно кем-нибудь восхищаться.

Кажется, я уже упомянул о том, что для большинства руководящих работников АПН служба в агентстве выглядела возвращением с ярмарки. Николай Александрович Тарасов стал одним из немногих, для кого назначение заместителем главного редактора (не первым) в нашу редакцию стало все же повышением статуса.

Выпускник довоенного ИФЛИ, где учились заметные впоследствии люди (как Твардовский, например, ну, и моя третья теща Лидия Борисовна, студенткой – Калугина-Ульрих), он, долго не публиковавшийся поэт, после войны работал в газете «Советский спорт», где одновременно четырьмя отделами заведовал.

Известность пришла к нему после нашумевшей «Автобиографии» Евгения Евтушенко, появившейся в серьезном парижском издании, на что немедленно откликнулся наш сатирический журнал «Крокодил» – оформлявшие ранние спектакли «Современника» Миша Скобелев и Толя Елисеев (Толя обратил на себя внимание и как артист – играл хулигана в спектакле «Два цвета», а в фильме режиссера Митты по ходу действия расстреливал персонажа, изображаемого Олегом Ефремовым) нарисовали карикатуру: у лисицы на носу колобок с лицом Евтушенко, и лисица говорит ему: «А теперь, Колобок, расскажи автобиографию». Ефремов собирался даже не пускать Мишу и Толю в театр, но других художников на ту минуту у него не было.

В этой «Автобиографии» Евтушенко рассказывал, скольким обязан он «доброму заведующему Тарасову», не удержавшись, однако, от предположения (может, ради рифмы «заведующему – завидующему»), что Тарасов ему «немного завидовал» – то ли таланту его, то ли молодости, не помешавшей Николаю Александровичу напечатать во всесоюзной газете слабенькое, но празднованию 1 Мая посвященное стихотворение пятнадцатилетнего Жени. И кроме того, дал прочесть редко у кого в домашней библиотеке имевшуюся тогда книгу стихов не известного юному дарованию Пастернака.

И я относился к Тарасову как к наставнику самого знаменитого тогда – и долго потом – поэта.

И, не афишируя перед новыми друзьями этого желания, надеялся, конечно, что и на меня он обратит внимание, а то и похвалит.

Впрочем, такой уж большой для продвижения по службе корысти у меня в отношении к Николаю Александровичу не было – я же видел, что как заместитель главного редактора Тарасов влиянием не обладает и после случая с «Автобиографией» курировать отдел искусства и литературы ему не поручают, наш заведующий Авдеенко не видит в нем руководителя, держится с ним на равных.

Тарасов курировал спорт, в котором он – столько лет проработавший на спортивное издание – разбирался по-любительски. И заведующий отделом спорта Коновалюк, всегда чувствовавший, куда дует начальственный ветер, относился к нему примерно так же, как Авдеенко. Коновалюка и сотрудников его отдела к тому же забавляло, что пишет Тарасов нигде не публикуемые стихи: начальника ли это дело – писать стихи для души?

Наставник поэта Евтушенко обратил на меня внимание через год.

После двенадцати месяцев моей в АПН службы меня сочли возможным назначить дежурным критиком на еженедельной редакционной летучке.

И я, все время теперь пребывавший в эйфории, поспорил за рюмкой, что уложусь со своим разбором деятельности редакции в пять, а то и в три минуты.

Собравшимся на летучку я сообщил, что уже год работаю – и не вижу никаких сдвигов: топчемся на месте.

«Если молодой человек, всего год у нас работающий, может позволить себе так по-барски, целиком юмористически говорить о работе товарищей, то я сдвиги к лучшему вижу, – возразил мне взявший слово Тарасов (красивый, черноглазый армянин, ему еще и пятидесяти не было – женщины редакции охотно отвечали ему взаимностью, и никто больше из членов Коммунистической партии, тем более руководящих работников, не позволял себе в открытую крутить служебные романы). – Не такая уж застойная атмосфера в редакции союзной информации».

Тем не менее постепенно Николай Александрович ко мне расположился – и даже странно, что при своей эйфории (принятии желаемого за действительное) я не почувствовал себя преемником Евтушенко.

Тарасов читал мне свои стихи – и они мне в его чтении нравились.

Все потом запомнили у Коржавина «Время дано. / Это не подлежит обсужденью. / Подлежишь обсуждению ты, / разместившийся в нем». Но я-то раньше услышал тарасовское: «Ты виноват, не виновато время…»

А какой есть выход, кроме как жить в осознании собственной вины перед собой, а не чьей-либо еще?

В шестьдесят седьмом году Тарасову предложили вернуться в «Советский спорт» заместителем главного редактора.

Его позвали на должность, занимаемую другим выпускником ИФЛИ, Львом Филатовым.

Тарасов с Филатовым, при видимом сходстве эстетических воззрений, друг друга внутри редакции недолюбливали (Евтушенко же и Филатова ценил, считал себя и ему обязанным, поместил в мемуарную