Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Почему я здесь, а не уехал домой?

Но Витусю я спрашивать ни о чем не стал, ждал с тревогой Галю.

Галя сказала, что все еще спят. Я, решив, что ночевать на даче остались и все остальные, – тем не менее спросил на всякий случай: «Кто все?» Ответ «папа, мама» не мог не напугать меня, вообразившего сразу встречу с ее родителями.

Но Галя немного ободрила меня: она уже вызвала машину – меня отвезти.

Галя сообразила, что поеду я отсюда первым делом к Авдеенко на дачу узнать у него все подробности завершения вечера в гостях (Авдеенко-то, как выяснилось, хотел меня увезти, но Галя его отговорила: «Он так хорошо спит…»), – и решила послать со мной для возлюбленного свежих огурцов в апреле.

Мы зашли с нею в оранжерею – и женщина в телогрейке (чина не разберешь), набрав Гале огурцов, извинилась, что «здесь немножечко пахнет сельским хозяйством».

При другой ситуации я бы наверняка пошутил, что сельским хозяйством не пахнет у нас нигде, но и в оранжерее я думал, – насквозь пронизывающая неловкость, поверьте, еще унизительнее страха, – заметил ли случившееся папа Гали?

Проснувшись уже после моего отъезда, Леонид Ильич спросил у дочери: «С чего так напился этот ребенок?» Выходит, помнил глава государства о моем существовании аж до утра.

Мое первое – непосредственное, я считаю, – столкновение с властью произошло, когда учился я то ли в пятом, то ли в шестом классе.

Мы занимались во вторую смену, за окнами школы рано, по-зимнему, стемнело. Все разошлись по домам, а я был в тот день дежурным. Я как раз сворачивал географическую карту – и свернутым ее рулоном зацепил висевший над классной доской, с которой только что стер мокрой тряпкой следы мела, портрет.

Застекленный портрет упал на пол – и я, оцепенелый, тупо от беспомощности смотрел на лицо – под осколками стекла – изображенного на портрете.

Почему-то в нашем классе висел портрет Косыгина, не столь популярного тогда, как годы спустя, так что я и не ответил бы точно, кто это; понимал только, что зря портрет такого человека на стену школы не повесят – и за преступление, ненароком мною совершенное, понесу наказание, которое на тот момент и вообразить конкретно не мог.

Случилось это в субботу – она была тогда рабочим днем, – и от разоблачения-расправы меня отделяло воскресенье.

Но воскресенье со страхом внутри, казавшимся мне бо́льшим, чем организм мой вместит, предстояло еще прожить.

Я решился все оставить в классе как есть – страх, как ни странно, фантазии моей не убил, – и в своем предынфарктном, квалифицировал бы я сейчас, состоянии допускал, что кому-то, если уйду я вовремя с места преступления, сможет показаться, что рулон сам собою и упал, задев портрет.

Выдать меня могла только уборщица Таня (школьных уборщиц тогда и нянечками называли, и – официально – техничками) – она-то видела, что в классе я оставался один.

К тому же, как нарочно, в этот день я – на спор с одноклассниками – потрогал эту Таню за грудь.

Впрочем, потрогал – слишком сильно сказано: всего-навсего коснулся тыльной, заметьте, снижающей эротическое ощущение стороной ладони правой руки.

Тем не менее на снисходительность со стороны Тани, оскорбленной при исполнении своих служебных обязанностей, рассчитывать я не мог.

Дома я ничего родителям не сказал, понимая, что и над ними нависла угроза, – не хотел раньше времени их пугать – слабая надежда, что все как-то обойдется у меня почему-то оставалась.

Все и обошлось – Таня меня не выдала: портрет в понедельник висел на своем месте, а что теперь незастекленный, никто внимания не обратил.

Но пережитый тогда страх остался жить вросшим в меня осколком неудаленным, как не удаляют хирурги последствия ранений, чтобы не повредить другим важным для продолжения жизни органам.

Страх страхом, но интерес к закулисью власти проявился у меня рано – и вряд ли только под влиянием Дюма.

Люди власти детским моим сознанием размещались внутри какой-то из главных кремлевских башен – вообразить Кремль обыкновенным зданием, пусть и проходящим по номенклатуре дворцом, я в детстве не мог – обыденное разрушало образ.

В детстве мне попалась – позднее я никогда ее не видел, но не могла же она мне просто привидеться – фотография Ленина с кошкой; не поручусь, что гладил вождь эту кошку, но на снимке была она с ним вместе-рядом.

И у нас в семье была кошка – и я пытался представить себе расположение комнат квартиры в узкой башне, где проходила бытовая жизнь кремлевских семей: с цветами в горшках на подоконниках, с блюдечком на кухне для кошкиного питания молоком…

Я возвращался от Брежневых в Переделкино к уехавшему без меня с гулянки Авдеенко (хотя, по всей логике, уместнее было бы ему переночевать в этом доме) с одним желанием – узнать у него все подробности приключившегося со мной.

Меня не страх мучил, а – неловкость за свою там ночевку.

Правда, я и теперь чувствую неловкость, когда чего-нибудь или тем более кого-нибудь боюсь: осколок страха никуда из организма моего не делся.

И доро́гой думал я, сидя в черной «Волге» с правительственными номерами (милиционер из будки у ворот дачи отдал мне при выезде честь), и о реальном Косыгине почему-то, чью должность – премьер-министр нашего государства – я уже твердо знал.

Думал, что в драматургии выпавшей мне жизни мог и замкнуться комический сюжет, случись встретиться мне с Косыгиным в гостях у Брежнева. Был же там Устинов…

Доходили до рядовых людей слухи, что Брежнев недолюбливает Косыгина. Но прочел я тут как-то у помощника Горбачева Черняева, долгое время аппаратного работника и в догорбачевские времена, как присутствовал он однажды при разговоре то ли Брежнева с Косыгиным, то ли Косыгина с Брежневым по телефону – специальной, надо понимать, связи для самых главных лиц, – и один у другого спрашивал, хорошо ли тот провел накануне праздник – кажется, Женский день, – и разговор их носил дружески-домашний характер.

Правда, отец мой предполагал, что дружба высших начальников мало бывает похожа на мою дружбу с братьями Ардовыми, – а я все удивлялся чьей-то отставке наверху, считая отставленного другом того, кто не возражал против этой отставки.

С одной стороны, смирившись с ассоциативностью хода мыслей, я привык в рассказах бывать бесцеремонным с хронологией, с другой – есть во