Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

А через год в доме у Брежнева уже ни о каком Хрущеве не вспоминали, словно и не было его никогда – всегда был Леонид Ильич, чье долгое царствование тогда только начиналось.

Ищу себе если не оправданий за случившееся со мной на государственной даче, то хотя бы объяснение, почему тогда оскандалился я один – человек, умеющий пить? Излишнее ли волнение подвело меня или же не свойственная мне самоуверенность, всегда ведущая к потере осторожности?

Я собирался ехать на дачу с Авдеенко – своим там человеком, но у него, как обычно, оказалась масса дел в тот день; не исключаю, что ему могло захотеться чуть опоздать, акцентируя свой статус, а опаздывать вместе с тем, кто у Брежнева впервые, менее эффектно; точной причины не назову, это позже мой друг сделался для меня более-менее предсказуем.

С досады я в полдень немножечко выпил, чтобы свободнее себя чувствовать, – потом на муниципальном транспорте добрался до дома на Кутузовском, где отличился Миша Владимиров. У подъезда, ныне отмеченного мемориальной доской, собрали несколько безлошадных приглашенных, чтобы транспортировать их скопом на дачу, – и я оказался в их числе с менее роскошным (по неопытности) букетом, чем у остальных безлошадных.

Из всех съехавшихся гостей, повторяю, я был единственным, кто попал туда впервые.

Галин папа поздоровался со мной за руку с гостеприимной улыбкой – факт личного знакомства состоялся. Хозяину было глупо называться-представляться – и мне показалось излишним называть себя. Что могла сказать государю моя фамилия и тем более должность? Само рукопожатие с хозяином автоматически возводило меня в ранг государева гостя – и теряло значение, кем я был до этого (а я никем и не был при таком раскладе).

Фрондерская наблюдательность переместилось в подсознание, сознание же заполнилось почтительностью беспартийного рядового к главе государства – рядового, премированного вышеописанным рукопожатием.

У Льва Толстого в «Анне Карениной» Вронский встречает Серпуховского, старого товарища по военной учебе, высоко поднявшегося за годы, что они не виделись, – и отмечает «…постоянное, тихое сияние, которое устанавливается на лицах людей, имеющих успех и уверенных в признании всеми этого успеха».

Но можно ли сравнивать генеральство Серпуховского с той высотой, на которую поднят был смещением Хрущева отец возлюбленной моего друга!

За почти полвека советской власти Леонид Ильич Брежнев был всего-навсего четвертым правителем – и первым, запомним, кто сменил живого государя, стал участником, если называть вещи своими именами, заговора – дворцового переворота, так что правильнее говорить: не сменил, а сместил.

Семидесятилетний Хрущев за десять лет своего правления то ли забыл о законе непрерывной подозрительности-недоверия и к самым близким из людей, его окружающих, то ли устал от того, от чего уставать правителю никак нельзя, но для Брежнева случай с Хрущевым несомненно сделался главным уроком.

Мне неприятно сегодня вспоминать, что и мне не жаль было устраненного Хрущева, – мне казалось, когда обмывали мы в Доме журналистов победу Брежнева, что стоит нам открыть Галине глаза на реальность происходящего в мире искусства и литературы, как по ее подсказке папа устранит реакционных хрущевских фаворитов – и поощрит-выдвинет талантливых и прогрессивных.

А иначе, полагали мы, зачем идти на такой риск, на какой, по секрету знали мы, шел Брежнев.

Галя рассказала Авдеенко, а он пересказал мне с ее слов, что предыдущим летом папа настойчиво рекомендовал всем домашним не высовываться – тихо провести это лето на даче.

И вот одним (вряд ли прекрасным) утром Леонид Ильич сообщил, что пришел к выводу: главные его враги – Яша, младший брат, отчасти похожий на него (я видел Якова Ильича лишь однажды на том самом Галином дне рождения, но знал от Авдеенко, что живет он в Староконюшенном в четырехкомнатной квартире, ключ от которой дает племяннице для встреч с возлюбленным), и Галя.

«Яша, – строго сказал старший во всех отношениях брат, – я знаю, как ты работаешь у себя в комитете» (намек на безделье или равнодушие к порученному Якову делу?).

«Галя, – продолжал заговорщик, – Саша Авдеенко – хороший парень, ничего против него не имею, но придет в партком его жена…»

Где, казалось бы, партком АПН и где перспектива занять должность Хрущева? Но участнику тайного заговора всего приходилось опасаться.

Не думаю, что закоперщиком заговора был именно Леонид Ильич; потом-то, кто особенно интересовался, мог и сообразить, что первую антихрущевскую скрипку играл прозванный «железным Шуриком» Александр Шелепин, направлявший как шеф главного силового блока руководителя секретной службы Семичастного, – его я однажды видел на футболе. Какой-то мужчина в штатском весело разговаривал с Галиной, а когда он отошел, наша сослуживица призналась, что очень ценит его за остроумие – и на вопрос мой, кто это, назвала фамилию главного комитетчика.

Возможно, компания Шелепина по каким-то недоступным простым смертным причинам предпочла временно выдвинуть на главную роль менее, как они считали, искушенного Брежнева и манипулировать им из теневого кабинета – что-то же похожее и после смерти Сталина происходило, когда первым лицом объявили Маленкова, подразумевая Берию (Шелепин, скорее всего, и брал за образец Лаврентия Павловича).

Опять вспоминаю фотографию всей гоп-компании на Выставке достижений народного хозяйства – то ли в «Огоньке», то ли в более глянцевом «Советском Союзе»: фигуранты изображали невозможное у нас коллегиальное руководство страной – и на самом краю запечатлен был Хрущев (соломенная шляпа на затылок сдвинута), так глубоко вгрызшийся в огромный ломоть дыни, что сразу припомнилась шутка про мальчика, говорившего, что не любит арбуз: «от него всегда уши грязные».

И кто из коллектива главарей оказался на самом верху один?

Так что имел право всех «Шуриков» переигравший Леонид Ильич на постоянное тихое сияние – ведь еще вопрос, что рискованнее было: смещать узким активом заговорщиков занесшегося Хрущева или не дать себя перехитрить заговорщикам-победителям (кстати, и остроумный исполнитель Семичастный в лубянском седле не удержался, передвинут был заметно пониже).

На дне рождения Гали во главе стола сидел папа, а взявший на себя обязанности тамады Дмитрий Федорович Устинов (никого больше из высокого начальства на семейный праздник не пригласили) сидел совсем недалеко от нас. Галя села между мною и Авдеенко, опасаясь, как я позже догадался, чтобы мы ничего лишнего не брякнули; она сама потом сказала, что попросила тамаду не давать нам слова для тостов.

Часа через полтора-два после начала застолья Леонид Ильич предложил прерваться: «Надо проводить вьетнамских друзей».

О продолжении пиршества без хозяина и речи быть не могло.

Поднявшись из-за стола, Брежнев спросил Устинова: «Дима, ты со мной?» – «А удобно?» Забыл или не расслышал