Разрушительная литература. Проклятые и одаренные - Олеся Александровна Карпачева-Серая

Прометей», по ее сюжету Прометей выступил против самодержца Юпитера и был обречен на страдания, но век тирана не вечен: Юпитера забирает Вечность. Скорее всего, тем летом на Диодати Байрон и Шелли много говорили и о Прометее.

Для Байрона и Шелли ответ на вопрос, может ли человек влиять на естественный ход жизни с помощью науки, был – да. Для Мэри – скорее нет, вмешиваться в таинства существования опасно. Такое вторжение в божественные законы приведет к гибели не только создателя монстра, но и станет угрозой для всего человечества. В идеологическом смысле «Франкенштейн» кажется скорее консервативным и совсем не радикальным. По крайней мере, Мэри четко проводит черту, что никакая высшая научная цель не может быть оправдана, если результат потенциально опасен для людей. В целом ее «Франкенштейн» может трактоваться как назидательная история наказания для ученого, безответственно запустившего в мир опасного монстра. И если для Байрона и Шелли Прометей и ему подобные – бунтари, вызывающие восхищение, то Мэри занимает сдержанную позицию и предупреждает о последствиях.

В исторической перспективе Франкенштейн стал мировым символом провала науки в нравственном поле. И в современном мире в рамках дискуссии о будущем искусственного интеллекта, развитии синтетической биологии, робототехники, климатической инженерии история Франкенштейна как никогда актуальна. В 2017 году издательство Массачусетского технологического института (M.I.T. Press) опубликовало новое издание «Франкенштейна» «с комментариями для ученых, инженеров и креативного класса» (Frankenstein: Annotated for Scientists, Engineers and Creators of All Kinds). Это издание также дополнено работами по этике и социальной ответственности в области scientific creativity (научного творчества). В аннотации, подготовленной участниками проекта «Двухсотлетие Франкенштейна» при университете штата Аризона, они призывают ученых, занимающихся дизайном роботов и развитием искусственного интеллекта, изучать историю Виктора Франкенштейна. И сравнивают слова Виктора в романе: «Я был виновником неизменного зла; и я жил в ежедневном страхе, чтобы чудовище, которого я создал, не совершило какое-нибудь новое зло»[67] – с чувствами Оппенгеймера, который пришел в ужас, когда осознал, что стал отцом чудовищной по разрушительности атомной бомбы. Цель проекта – призвать ученых задуматься об ответственности перед человечеством и учитывать последствия до того, как их изобретения будут выпущены на свободу. В свое время Айзек Азимов назвал страх людей перед роботами, которые нападут на своего создателя, «комплексом Франкенштейна». И сегодня есть мнение, что чем меньше люди понимают то, как устроен искусственный интеллект, тем более они склонны оценивать его позитивно. Те же, кто глубоко погружен в вопрос, находят его развитие во многих аспектах угрожающим.

Мэри педантично вела списки книг, которые она переводила и читала. Круг ее чтения был очень широким: Мильтон, Гете, Руссо, Овидий, Спенсер, Кольридж и сотни других имен из самых разных областей – от литературы до научных трактатов. Монстр в романе прочел «Потерянный рай» Мильтона, «Жизнеописания» Плутарха и «Страдания молодого Вертера» Гете.

Кроме прямой отсылки в названии романа к романтическому дискурсу о Прометее Мэри ставит эпиграфом к «Франкенштейну» цитату из поэмы «Потерянный рай» Джона Мильтона, еще одного спорщика с богом и бунтаря. И на титульном листе первого издания романа 1818 года приведены следующие строки поэмы: «[Адам вопрошает бога:] Просил ли я, чтоб Ты меня, Господь, / Из персти Человеком сотворил? / Молил я разве, чтоб меня из тьмы / Извлек и в дивном поселил Саду?»[68] Как первый человек – Адам – в произведении Мильтона обращается к творцу с вопросом, для чего он был создан, так и монстр в романе требует ответа, зачем доктор Франкенштейн дал ему жизнь.

Первый тираж был напечатан в количестве 500 экземпляров и на сегодня представляет собой безусловную библиографическую редкость. В последний раз выставленный на аукционе Sothby's один из экземпляров первого издания был продан более чем за один миллион долларов.

«Потерянный рай» Джона Мильтона был не просто историей восстания и низвержения в ад Люцифера и последующего грехопадения Адама и Евы. Это была книга, написанная протестантом, а также революционером (ибо Мильтон поддержал Кромвеля, предводителя английской революции). Мильтон в своей поэме обращается к тексту Библии, но расставляет новые акценты и дорабатывает каноническую историю собственными интерпретациями, ведомый своим ощущением справедливости. Из-за революционной трактовки Библии Мильтон прослыл своеобразным «адвокатом дьявола», поскольку в его тексте образ Люцифера отклоняется от общепринятого. Так, Люцифер – законченное зло – в интерпретации Мильтона проявляет некоторое моральное величие. Он говорит своим приспешникам, что не испугается опасного предприятия, раз уж оно признано «Для блага общего, необходимым», а в ответ его приспешники благодарят: «Что он собою жертвовать готов / Для блага общего»[69]. Тут Сатана показан как падший ангел, готовый подвергнуться опасности для других.

В другой сцене бог спрашивает о том, кто готов взять грехи человека на себя, и оказалось, что никто не хочет навлечь на себя наказание: «Он вопросил, но Эмпирей молчал. /Небесный хор немотствовал. Никто / За Человека выступить не смел, Тем более – вину его принять / Смертельную, возмездие навлечь / На собственную голову»[70].

Английский романтик поэт Уолтер Севедж Лэпдор в своих «Воображаемых разговорах» высказался так: «Не понимаю, что побудило Мильтона сделать Сатану столь величественным существом, столь склонным разделять все опасности и страдания ангелов, которых он совратил. Я не понимаю, с другой стороны, что могло его побудить сделать ангелов столь подло трусливыми, что даже на призыв Творца ни один из них не выразил желания спасти от вечной погибели самого слабого и ничтожного из мыслящих существ»[71].

Грехопадение в поэме Мильтон описал как осознанный выбор Адама разделить судьбу и смерть, которые выбрала Ева. Он показывает, что жертвенность и сострадание свойственны не только богу, а возможно, бог их лишен – Мильтон часто изображает творца в образе авторитарного самодержца. Это все было очень далеко от канонической церковной трактовки.

У Шелли есть эссе «О Дьяволе и дьяволах», в котором он обращает внимание, что дьявол в трактовке Мильтона нравственно превосходит бога: «Сатана в нравственном отношении настолько же выше Бога, насколько тот, кто верит в правоту своего дела и борется за него»[72].

Так монстр Франкенштейна рождается на пересечении бунтарских сюжетов: мифа о богоборце Прометее и истории грехопадения в прочтении Мильтона. Характер монстра, не смирившегося со своим уделом, гордого и сильного духом, несет на себе явный отпечаток богоборческих мотивов и сатаны, и Прометея, восстающих против несвободы и авторитарной власти. И есть ли преступление в его преступлениях? Ведь его создатель создал его уродливым, отказался создать ему подругу, подобную ему,