И ты это видел - Давид Зильберман

для обмена на продукты. Приманка подействовала. Позарившись на драгоценности, фашист-охранник охотно согласился организовать такую поездку. Предварительно Жан с Дагаровой подыскали подходящий дом с проходным двором, на углу улиц Бривибас и Матиса, куда эсэсовец должен был привезти Ицигсона за «драгоценностями».　

Подъехав к дому по указанному адресу, эсэсовец хотел было подняться в квартиру вместе с заключенным. Организатор этого побега предполагал именно такой поворот событий. Ицигсон поспешно объяснил охраннику, что в квартиру должен подняться он один, ибо в противном случае его приятель испугается, увидев полицейского и, конечно, станет отрицать, что у него имеются драгоценности.　

Стражник согласился с доводами Ицигсона и тот пошел один. Именно это и было нужно. Пройдя двор, Ицигсон очутился на другой улице, где его уже ждал Жан. Не прошло и нескольких минут, как Жан осторожно завел Ицигсона в парк Зиедоня и замаскировал в кустах. Вскоре туда же Жан привел и меня, но велел спрятаться в другом конце парка, так как вдруг заметил у погреба дома велосипед с номерным знаком полиции. Необходимо было срочно перебазироваться.　

Некоторое время мы оставались в кустах, со страхом наблюдая за улицей. Это длилось недолго, но нам показалось целой вечностью. Вскоре к тротуару возле парка подрулила машина. В кабине сидел Жан. Он махнул нам рукой, мы вмиг выскочили из кустов, быстро влезли в машину и понеслись дальше по елгавскому шоссе в убежище — к хутору Решни возле Добеле».　

* * *

В июле — августе 1944 года, когда советские войска загнали фашистов в «Курляндский котел»[81], Жан оказался в Риге оторванным от своих добельских баз — Милтини, Решни, Аннасмуйжа, Межамаки. Но и в этих условиях он не прекращал искать любые возможности, чтобы спасать обреченных людей. С удивительной настойчивостью и отчаянностью он продолжал бороться за каждого человека в условиях постоянных облав, когда озверевшие эсэсовцы с овчарками оцепляли улицы и подозреваемых расстреливали прямо на месте.　

Вот что рассказал музыкант Семен Островский о своей встрече с Жаном Липке. После долгих трех лет мучений в гетто он бежал, и во время скитаний после побега, в жаркие дни конца сентября 1944 года, ему удалось через знакомых в конце концов выйти на Жана Липке.　

«Жан повел меня на улицу Марияс, 101, в контору, отомкнул ключом дверь и провел в помещение. Я очутился в небольшой комнате, в углу стояли раковина с краном и маленький туалет. Каково же было мое удивление, когда в этой комнатке я увидел группу людей, сидящих в углу на корточках и тихо перешептывающихся. Это были Федя Лев, Ногалер, двое братьев Вагенгейм и женщины, Шварц и Долгицер с дочкой — всех их Жан вывез из разных концлагерей.　

Наш друг велел нам вести себя очень тихо, так как за стеной находилась парикмахерская, в которой днем работали. Напротив дома — парк Зиедоня, там немцы установили зенитные орудия, стрелявшие по налетающим на Ригу советским самолетам. Лопались стекла в окнах, кругом все дрожало от канонады. Так проходили дни. Как-то днем пришел Жан и предупредил, что немецкие жандармы рыщут с овчарками по всему городу, по чердакам и погребам, в поисках подозрительных лиц. Укрытие становится опасным и придется перекочевать в другое место. На прощание он добавил, как обычно, с юмором:　

— Если до темноты вас отсюда не выкурят, я приду и выведу вас в лучшее место. Ждите.　

Томительным было ожидание — каждую минуту могла нагрянуть полиция. Но к великой нашей радости с наступлением вечера появился наш славный Жан в темном бушлате, в морской фуражке на голове, подтянутый, аккуратно застегнутый. Его спокойствие и уверенность передались и нам. Жан построил нас в колонну и смело повел мимо немецких зенитчиков. Те не обратили особого внимания на будничную картину — шествие заключенных с работы под командой моряка. Для большей убедительности Жан даже прикрикнул на одного из нас, чтобы тот не отставал, и смачно выругался по-немецки.　

Мы вошли во двор на Марияс, 104, спустились в гараж, затем попали в небольшое полуподвальное помещение. Когда глаза немного привыкли к темноте, мы увидели, что Жан вынул из внутренней стены большой кусок кирпичной кладки. Оказывается, это была дверь в лаз, сделанная из дерева, но искусно разрисованная под кирпичную кладку. Наш спаситель предложил всем влезть в образовавшуюся дыру, и мы остолбенели от неожиданности: в небольшом помещении, куда мы попали, вместе с нами оказались 12 человек. Внутри стояли сколоченные из досок трехъярусные нары, на стене висели пистолеты и было припасено немало продовольствия. Впервые после долгого времени мы услышали радиовещание из Москвы и передачу Би-би-си[82] из Лондона. Жан позаботился обо всем.　

Верная помощница Жана, Мария Фрицевна Линденберг, жившая тогда в полуподвальном помещении напротив, ежедневно приносила нам горячую еду, свежие продукты и воду и　уносила ведра с нечистотами (в этом убежище не было ни водопровода, ни канализации).　

Безгранична была наша радость, когда через несколько дней Жан, придя снова в наше подземелье, сообщил, что немцы в панике бегут, весь город заполнен отступающими частями. Он приказал терпеливо ждать его сигнала и не выходить из убежища, так как отступающие фашисты зверствуют. Выйти с боем было бы бессмысленно и равносильно самоубийству. Жан был против методов обреченной борьбы.　

И вот, наконец, наступило 13 октября 1944 года — день, который запомнился нам на всю жизнь. Со слезами радости на глазах бросились мы обнимать советских танкистов, первыми ворвавшихся в Ригу, и нашего славного спасителя Жана Липке, имя которого навсегда останется в наших сердцах».　

* * *

Далеко не всем, кто встретился в то суровое время оккупации с Жаном, довелось испытать радость освобождения. Не дождался ее и депортированный из Австрии горный инженер — пули эсэсовцев изрешетили его в тот самый момент, когда он отчаянно пытался перерезать проклятую многорядную колючую проволоку, за которой его ждал с одеждой Жан. Пули просвистели и над головой Жана, не задев его — видно, суждено ему было жить. В наших беседах Жан не раз уверял, что к нему был ниспослан Ангел-спаситель, который в минуты опасности заслонял его своими Божественными крылами… Таково было его глубокое убеждение. Может быть это и так. Кто знает!　

Не дожил до конца войны и знаменитый профессор Минц, который в 1918 году оперировал раненого Ленина[83]. В ответ на　предложение Жана совершить побег Минц прислал записку: «Спасибо, дорогой друг! Я никогда этого не забуду. Но поймите, как я могу покинуть своих больных в гетто? Я им так нужен, они ведь без