Бывший под елкой. Давай начнем сначала - Виктория Кожухова

Поглаживаю его по щеке, ощупываю, проверяя, в порядке ли он.

– Встать можешь?

– Если бы мог, думаешь, сидел бы тут? – криво усмехается Макс. – Ваня, какого хрена ты взял сюда Лану?

Подошедший друг с облегчением выдыхает, пропуская явный упрек мимо ушей. И отвечает:

– Тут пол отеля собралось тебя искать. И хорошо, что нашли. Нужно убираться побыстрее, пока нас буря не накрыла.

Он помогает Максу встать, и я понимаю, что у того что-то с ногой.

Они медленно ковыляют к снегоходу, а затем Максим резко спрашивает:

– А эта что здесь делает? Неужели человечность проснулась?

Эвелина, к которой он обращается, мгновенно ощетинивается:

– Потому что я единственная знала, где ты можешь находиться! Поэтому и поехала!

– Какая радость, – саркастически улыбается Макс. – Что ж, надеюсь на этом наше с тобой общение закончится. Мне не нужна девушка, которая бросает меня в такой ситуации!

– Да я и раньше тебе была не нужна! – глаза Эвелины наполняются злыми слезами.

Он молчит, лишь отворачивается. А я понимаю, что их отношениям, кажется, пришел конец.

И знаю, что не должна чувствовать это… но чувствую. Ликование, радость и облегчение. Не только потому что мы нашли Горского. Не только…

***

Как только мы приезжаем в отель, разражается настоящая снежная буря. Природа словно благосклонно ждала, когда за нашими спинами закроется дверь, чтобы разразиться снегом.

Оглядываюсь. Через огромные панорамные окна можно рассмотреть лишь метель, за которой уже ничего не видно.

Мурашки бегут по спине. Если бы мы чуть-чуть опоздали… Если бы.

“Но этого не случилось. Как же хорошо, что этого не произошло”.

– Лана, – слышу я тихий голос Макса.

Ловлю его непривычно серьезный взгляд.

Глубокий, ласковый.

Такой, каким и запомнила когда-то.

И от осознания того, что он еще не разучился так на меня смотреть, комок к горлу подкатывает, а глазам становится горячо-горячо…

– Иду я, – грубовато отзываюсь я, пряча взгляд. Пряча чувства.

Когда подхожу к нему, то чувствую, как его пальцы касаются моих, переплетаются с ними. И больше у меня одергивать желания руку нет.

– Спасибо, что пришла за мной. Что волновалась.

Неловко киваю. Слова застревают в горле, но я все про себя понимаю.

Разве я могла по-другому?..

***

В номере нас уже ждет доктор, который проводит тщательный осмотр Макса. Неодобрительно качает головой и сурово изрекает:

– Вам очень повезло, господин Горский. Все могло закончиться гораздо хуже...

– …но не закончилось! – радостно заканчивает за него Макс. – Потому что меня нашла моя снегурочка! – он притягивает меня к себе, а я закатываю глаза, но почему-то не сопротивляюсь.

Сил не осталось ни на что после такого сумасшедшего дня.

– Вот лекарства, ногу я вам уже обезболил, но если что – вызывайте. Всегда готов помочь.

Макс кивает. И кидает тяжелый взгляд на Ивана, который вдруг тоже произносит:

– Так, мне тоже пора… Лидка там, наверное, скоро с ума сойдет от беспокойства… Опять подумает, что с бабой какой зависаю… Чао, доброй вам ночи!

И быстро исчезает. Как и все остальные из номера.

“Погодите… Он сказал “доброй вам ночи”? Какое еще “вам”?

***

– Ну… мне тоже пора, – неловко освобождаюсь из объятий Горского.

Но тут же ощущаю сильную хватку на своем запястье.

Опускаю взгляд вниз.

Макс, сидящий рядом на стуле, выглядит откровенно жалким. Или пытается таким показаться?

– Посиди со мной немного? – тихо просит он. – Ничего не будет, правда. Я тебе обещаю. Пальцем к тебе не прикоснусь, если не захочешь. Просто побудь со мной рядом.

Сдерживаю тяжелый вздох. Кто бы только знал, как мне сейчас тяжело находиться с ним рядом! Хочется ввалиться к себе в номер, снять с себя одежду и весь этот день, смыть все переживания, выплакать из себя все переживания…

Но я не могу его бросить сейчас. Потому что смотрю в его серьезные глаза и мне не по себе. Ведь Горский не должен быть таким. Он должен, обязан быть насмешливым, вредным и язвительным. Должен ненавидеть меня, в конце концов, за то, что я когда-то его бросила!

“О чем я сейчас думаю… Разве сейчас важно то, что было когда-то давно? Максим ведь чуть не погиб сегодня…”

Я присаживаюсь напротив него.

– Сделать тебе чай?

Я знаю, что в его номере есть небольшая стойка, в которую вмонтирован небольшой бар. Но пить мы сейчас не будем, потому что, как показывает практика, это плохо заканчивается. А вот чай, я надеюсь, там тоже можно найти.

Макс кивает, не сводя с меня взгляда.

Мягко улыбнувшись, я прохожу к бару. По пути цепляю взглядом большую зеленую елку, стоящую в углу. Украшенная игрушками, она так замечательно пахнет хвоей, что тяжесть, до сих пор лежавшая на моих плечах, постепенно тает.

Я завариваю чайник, слушаю его мерное гудение. Отыскиваю в закромах у Макса душистый чай с цитрусами, завариваю… И все это, чувствуя пристальный взгляд спиной.

Горский молчит.

Это молчание не тяжелое, не удручающее. Оно не висит между нами грязной недосказанностью и совершенно мне не мешает. Просто от него в груди зарождается непонятное томление.

Медленно оборачиваюсь. Чашка чая дымится в моих руках.

Ставлю перед Максом ее.

Он смотрит на меня.

– Выпей же.

Берет чашку, в несколько глотков выпивает ее.

На два пальца крепкой заварки, две ложки сахара, чай не горячий, а разбавленный. Я до сих пор, спустя столько лет, помню, какой он предпочитает.

Горский встает.

– Больно? – почему-то шепчу я. Дыхание прерывается.

– Было больно, пока