Иван Великий 2 - Михаил Шерр

говорил с земли, а не с крыльца. На крыльцо я в тот день не пошёл нарочно, потому что с крыльца говорят господа, а я собирался жить с ними на одном снегу до лета.

— Вы теперь государевы, — сказал я. — Корм, платье и деньги круглый год, и зимою, и летом. Со двора ходить по слову, а не когда вздумается. Ученье каждый день, и в праздник тоже, кроме тех дней, какие сам назову.

Они слушали.

— Кто выслужит, тому будет отпускная и верстанье.

Тут по ряду прошло движение. Небольшое, но прошло.

Отпускная — это грамота, которой хозяин отпускает холопа на волю. Верстанье — запись в службу с землёй или с кормом, то есть уже не воля, а место.

Слово я дал вслух и дал при всех. На бумаге его не было. Свидетелей у него было десять, и все десять свидетелей стояли передо мной в этом строю, и цена их свидетельству известна.

Ни один не спросил, сколько за него дано. Спрашивать про такое нельзя, и они это знают лучше меня.

Про Тимошкины восемь рублей при нём не сказали ни слова. И не скажут никогда, покуда я жив.

Потом я сказал им то, чего на пробе не сказал.

— Слушайте и запоминайте. Первой очереди огонь с пятидесяти сажен, по вехе, строго по слову. Второй с двадцати, раньше не сметь.

Они, разумеется, не поняли ничего. Ни очередей, ни вехи, ни того, почему двадцать хуже пятидесяти и страшнее.

— Данилка. Скажи это так, чтоб от забора слышали.

Данилка Соловей набрал воздуху и сказал. Слышно было от забора и, я думаю, от церкви.

Вечером я поехал домой. В сенях мать говорила с бабкой. Бабку звали Огафьей, была она мала ростом, суха и стара, и держалась она в тереме увереннее всех, кто там ходил.

Говорили они при мне и не про меня. Я стоял в трёх шагах и слышал половину, и половина эта была из слов, которых я не знаю: про воды, про то, как лежит, про какой-то пояс. Слова эти бабьи и не для мужчин, а я в этом доме мужчина, и объяснять мне никто ничего не собирался.

Я историк и знаю про пятнадцатый век больше всех живущих. Но не знаю, о чём говорят две женщины в трёх шагах от меня.

Марью я застал весёлой. Она сидела на лавке, потому что стоять ей было тяжело, и опять перебирала разложенное. Всё то же самое: рубашечки, свивальник, крестильная сорочка. Колыбель висела на очепе с Рождества и была уже не новостью, а частью горницы.

— Привёз чего?

— Не привёз.

— И не надо.

Она подвинулась, и я сел рядом.

— Мамки-то что?

— А мамки, — сказала она, — теперь и не мамки вовсе. Теперь бабка.

— Строгая?

— Меня теперь никто не спрашивает.

— Это как?

— А так. Всё делают, а меня не спрашивают. Свекровь скажет, бабка кивнёт, и понесли.

Она сказала это без обиды, скорее с досадой, как говорят про погоду. Ей скоро шестнадцать лет, и она в этом доме теперь не хозяйка своему делу, а место, где это дело происходит.

Мы посидели ещё немного, и она рассказала про кума, и опять про кума, и я слушал и запомнил половину.

Мать проводила меня до двери сама.

— Ты сюда более не ходи, — сказала она.

— Отчего?

— Оттого. Пошлю за тобой.

— А что бабка говорит?

— Что скажет, то и будет.

И всё. Больше из неё в тот вечер я не вытянул ничего, да и вытягивать было нечего: она сказала мне ровно то, что считала нужным, и считала она нужным немного.

Я вышел на крыльцо и стал считать дни.

Пятнадцатое февраля, осталось двадцать восемь дней.

Я знаю день и знаю имя. Больше я не знаю ничего, и все, кто знает, стоят за той дверью и со мной не разговаривают.

Начали девятнадцатого, и начали с пустого ствола.

Приёмов семь: взял, скусил, засыпал, забил, притоптал шомполом, подсыпал на полку, взвёл змейку. Зелья при этом нет. Зарядцев нет. В руках железо и деревяшка, и больше ничего.

Восемьдесят раз подряд.

Считал я сам, вслух, и считал так, чтобы слышали все десять. Сбился, тут же начинаешь сначала, и все вместе с тобой.

К третьему дню Оська Гвоздь бросил шомпол в снег.

— Мы что, бабы? — сказал он. — Одно и то же махать.

Двор притих, потому что сказано это было мне.

Я не ответил ему ничего. Я взял ствол и встал с ними в ряд, и мы сделали восемьдесят приёмов вместе, и я делал их медленнее Степанка и медленнее Тимошки, и это видели все.

Потом мы сделали ещё восемьдесят. Оська поднял шомпол сам, и поднял его до того, как я успел что-нибудь сказать.

Со стороны это и вправду выглядит дурью. Человек, которому страшно, не думает. Он делает то, что руки умеют без него. Если руки умеют семь приёмов, он их сделает и под лавой, и с чужим криком в ухо, и с мокрыми от пота ладонями. Если не умеют, он высыплет заряд мимо ствола, и высыплет он его именно тогда, когда это будет стоить дороже всего.

В этом веке так никого еще не учат. Тут учат делом: поехал, поглядел, попробовал, научился. Работа для здешнего человека — это когда что-то сделано, а не когда сто раз помахал руками впустую.

Старшим на неделю я поставил Данилку. Выбрал я его за голос, и он своё дело делал: покуда орал, его слушались. Но когда замолкал, то через минуту всё расползалось. Приказывать Данилка не умел вовсе, только орал, и первые три дня разницы между этими двумя вещами не видел.

Я не вмешивался и смотрел. К концу недели считать вслух пришлось только двоим. Восемь уже считали сами.

Двадцать пятого января мы вышли за сарай, к яме, и стреляли впервые.

Пищалей было две, привезённых с Симонова, и при них приехал Митрей, и приехал Прокша с зельем и с четырьмя фунтами свинца.

Стреляли по одному, при всех. Первым стрелял я, чтобы показать.

Мне надо было промахнуться, и я промахнулся честно, без всякого умысла: увело влево, и увело, кажется, на аршин.

Тимошка Кожух стрелял четвёртым.

Он всё сделал верно, и семь приёмов у него легли ровнее, чем у прочих. Потом был выстрел, как удар.

Он опустил ствол, отступил на шаг и убрал руки за спину.

Я видел, зачем он их убрал, у него они после стрельбы просто ходуном заходили. Никто больше