Иван Великий 2 - Михаил Шерр

не последний, конный, при седле и при сабле. Не первый год под ним Пегой и что Пегой слушается его руки лучше, чем у кого другого на дворе. Что ходит он за девятнадцатью конями с двумя мужиками, встаёт раньше всех, работу делает вовремя, вина не пьёт и в блуде не замечен.

Всё это была правда и она сразу же поднимала цену.

— Отдавать не хочу, — сказал он.

— А ночью велел сказать, что не отдашь ни за какие деньги.

— Ни за какие и не отдам.

Он помолчал ровно столько, сколько было нужно.

— Мне бы, государь, не деньгами.

— А чем?

— У меня тяжба с Симоновым. О пожнях на Котле (пожня — покос, луг под сено). Третий год лежит и с места не идёт. Ты бы про неё спросил, кому ведать надлежит.

Вот ради чего он приехал. Мамон не холопа берёг. Он сообразил или может даже ближе к ночи увидел, что государю зачем-то понадобился его дворовый парень, и сообразил, что за это можно взять не деньгами.

— Деньгами, Григорий Ондреевич.

Причин так ответить у меня было две.

Первая простая. Стоит мне один раз спросить о чужом деле, и к марту ко мне пойдут все, у кого дело лежит, и пойдут не с пустыми руками. Такие дороги торятся с одного прохода.

Вторая была хуже, и вслух её сказать было нельзя. У Симонова на земле стоит моя оружейная изба и архимандрит Афанасий дал мне место под яром, дал людей на рубку, не спросив, зачем это мне.

Мамон не удивился и не обиделся, он явно этого ждал и сразу же начал торговаться.

— Двадцать рублёв, — сказал он.

За конного и здорового берут пять, а он назвал четыре цены. Запросы однако.

Я покачал головой и назвал свою цену.

— Восемь.

— Государь, — с укоризной произнес Мамон.

— Восемь, — повторил я медленно и с нажимом. — И купчая нынче же, у Ховрина.

Он думал долго, и было видно, что считает не одни деньги. Отказ Великому Князю из-за какого-то холопа может дорого обойтись.

— Быть по сему.

У двери он обернулся.

— А на что тебе мой Тимошка, государь?

— Надобен.

Он покивал и вышел.

Три рубля сверх цены я заплатил за одно слово «передумал». Это дёшево, согласиться на тяжбу было бы дороже.

Тучке я велел послать по остальным пяти дворам за грамотами и деньги везти при себе.

Челяднин приехал к полудню и грамоты на своих двоих привёз сам.

Он положил их на стол и сел, и сидел молча, покуда я разворачивал. Грамоты были в порядке, обе полные, обе с докладом.

— Тут пять рублёв за одного, — сказал я. — Стало быть, десять.

— С государя за своего человека денег не беру.

— Возьмёшь.

— Обидно, государь.

— Возьмёшь, Фёдор Михайлович. Мне даровые люди не надобны.

Он посмотрел на меня и понял не то, что мною было сказано, а то, что я упёрся.

— Пять за обоих, — сказал он. — И более не проси.

Торговались мы наоборот. Я набавлял, он сбавлял, сбавил вдвое и на том встал насмерть. В итоге пришлось уступить, потому что дальше упираться было уже неприлично.

Ощера прислал грамоты с человеком и про деньги не спросил вовсе. Деньги я велел отнести ему на двор вечером, и он их взял. При своих людях брать стыдно, а дома не вполне.

Кошкин взял десять рублей и не сказал ни слова. Тучко взял и переспросил, писать ли расписку. Руно взял пять за своего Лучку и тут же спросил, нельзя ли и ему при полку какое-нибудь дело.

Каждый из пятерых показал мне себя в одну минуту, и показал точнее, чем за всю осень.

Казна лежит в подклете, и там холодно даже зимой, потому что топить под серебром боятся.

Владимир Григорьевич сидел в шубе, и дьяк при нём сидел в шубе, и книги лежали раскрытые.

— Пятьдесят семь рублёв, — сказал я.

Он не сказал ни слова о том, что денег нет. Они были. Первые в счет выкупа за взятых на Оке уже привезли перед Рождеством из Кафы. Торг за них он сам.

Ховрин спросил другое.

— По какой статье писать, государь?

— Люди государева двора.

Ховрин заглянул в книгу.

— Так и запишу. Холопами.

— Как холопами? — удивился я.

— А как же ещё? — он в свою очередь удивился моему непониманию и тут же объяснил.

Сделал это Ховрин, как объясняют очевидное. Казна платит деньги и получает грамоту. Грамота писана на человека, и по этой грамоте он чей-то. Был Мамонов, станет государев. Отпускную даёт хозяин, и хозяин теперь я. Третьего тут не придумано и придумывать нечего.

— А написать им отпускные нынче же?

— Написать можно, — сказал Ховрин. — Только тогда это не покупка, государь. Это дача из казны на сторону. Такой статьи у меня нет, и приговора на неё нет, и подписать её мне некому.

Я замолчал.

С сентября я называл их про себя учителями. Десять человек, десяток, который выучит сотню, а сотня выучит тысячу. Я приехал сюда купить учителей и получил вот это.

Вот тебе и учителя, купчие на десять голов.

Дальше считали корм, и считал Ховрин вслух, и делал это очень хорошо.

Деньгами по полтине на человека в год. Хлеб и овёс с дворцовых сёл, оттуда же, откуда берут на конюшню. Сукна на кафтан раз в год. Он записывал и приговаривал, и не мне, а себе под руку.

Потом поднял голову.

— А кони?

— Кони боярские.

— Значит, при боярах и остались.

Вот этого я как раз упустил. Куплено десять конных, а получилось десять пеших. Конь входит в холопа только тогда, когда холопа отдают со двором и с делом, а мне отдали человека, и всё.

— Дай десять из государевых, — сказал я. — Простых. Мне под них не в поле ходить.

Коней он дал, быстро и легко, потому что кони в казне считаются отдельно от денег и по другой книге. А я осенью великокняжескую конюшню пополнил изрядно.

Серебро отвесили при мне. Пятьдесят семь рублей это тяжело, и я взял мешок в руки, чтобы знать вес.

Восемнадцатого января они стояли на дворе на Ваганькове, все десять.

Пришли пешими и порознь, каждый со своего двора и со своим узлом. В узле у человека всё, что у него есть: рубаха, портки, портянки, ложка, у кого нож, а у кого ничего.

Фома развернул лист и стал называть.

— Данилка Соловей.

— Тут.

— Степанко Лоза.

— Тут.

Так до конца, до Тимошки Кожуха. Он отозвался последним и тише всех.

Я