Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Тимофей стоял у забора, в самом дальнем конце. До крыльца было шагов сорок, ветер шёл оттуда на него, но на дворе переступали и фыркали кони и слов он не разобрал.

Глава 7

Их было сто двенадцать, их всех переписали и подали мне список. Для своих ратных нужд я у Ховрина взял хорошую бумагу.

Считать сам не стал, и это правильно. Государю считают, а он спрашивает. Кто считает сам, тот сам и отвечает, а спросить потом не с кого.

Коней я всё-таки пересчитал, потому что на них привык всегда сам смотреть. Под седлом их было сто пять, и ещё девять стояли в поводу без седла. Семеро людей были без коня вовсе.

Ваганьково сейчас это ближнее дворцовое великокняжеское село. До Кремля рукой подать, неспешно полчаса ходу. Его отдали мне под это дело в декабре, вместе с двумя избами, сараем и конюшней на сорок голов. Стоял он за церковью, на отшибе, и это меня устраивало. Двор был велик и пуст. То, что я собирался тут делать, лучше делать без городских глаз.

Утро было ясное и морозное, и снег на дворе к их приходу истоптали в наледь. Впрочем, она мне даже пригодилась.

Я вышел на крыльцо и посмотрел на них. Они стояли не строем и не толпой, а кучками по пять и по восемь, и в каждой кучке были люди с одного двора. Молодые, как и просил, лет от восемнадцати до двадцати трёх. И они все были хороши.

Вот это меня и убило. Я стоял и смотрел на сто двенадцать одинаково годных парней, и понимал, что отличить одного от другого не могу совершенно.

А потом я услышал собственный голос, сказавший это два дня назад.

Собирал я у себя впятерых: Челяднина, Ощеру, Кошкина, Тучка и Руна.

Пёстрого и Басёнка не звал. Они воеводы, а мне нужны были не воеводы, а хозяева московских дворов, у которых есть люди и которых можно попросить.

Зачем мне вообще десяток и почему я не кликнул клич по торгу? Это надо самому себе объяснить, иначе в дальнейшее сам запутаешься.

Моё дело упирается не в стволы и не в людей. Стволов достаточно будет не скоро и я это знаю. Людей на Москве сколько угодно, было бы чем платить.

Упирается всё в то, что сейчас только я один на всём белом свете знаю, каким должен быть этот солдат. Не потому, что умён, а потому, что видел готовое и знаю, чем оно кончается. Передать это я могу только руками, и только тем, кто стоит рядом со мной каждый день.

Сотню я одними своими руками не выучу. Меня на сотню не хватит.

А вот десяток выучу. А он уже обучит сотню, а сотня тысячу, и вот тогда это станет не моим уменьем, а тем что будет работать и без меня.

На клич же приходят те, кому некуда деться. Возможно что это будущие рядовые, и они мне тоже нужны, только позже. Учителей так не наберёшь. Учителей берут там, где люди уже есть.

Я сказал им, чего хочу.

Молодых, самое большое лет на пять старше меня. За кого в сече поручитесь и кого отдать готовы. Справных, не убогих, не калечных, не кривых и не косых. Памятливых и понятливых.

— А породы я не спрашиваю, — сказал я. — Был бы воин добрый и верный.

Ощера кивнул первым и кивнул охотно.

— Отроков собираешь, — сказал он.

— Собираю.

— Дело доброе. Молодому князю свой двор надобен.

Про двор он сказал так тепло, что я чуть не прослезился.

И тут все согласились, и согласились быстро, и я понял, что они меня не поняли ни на копейку.

Семнадцатилетний собирает при себе молодых. Это они видели у отцов и у дедов, это называется двор, и заводится он именно так. Спорить тут не с чем, и никто не спорил.

Я получил согласие на то, чего они не расслышали, и промолчал.

Про список я сказал отдельно, потому что об этом думал заранее.

— Возьму десятерых. Прочих велю записать в список. Как дойдёт до них черёд, позову по этой самой записи и чужих поверх не возьму.

Челяднин посмотрел на меня искоса.

— Стало быть, никого не отошлёшь?

— Никого.

Он это одобрил и остальные тоже. Милостивым меня при этом никто не счёл. Поручиться за человека и получить его назад отвергнутым стыдно, а стыд им не нужен ни за какое дело.

А во что мне обойдется моё слово, я считать буду потом. Каждое слово, которое я уже сказал, что-нибудь да сделало, и не всегда то, что мне хотелось.

Молодых. Тут я выиграл, и выиграл случайно. Двадцатилетнего можно переучить, тридцатилетнего нельзя, и это верно во всяком веке. И у половины, а то и больше, двадцатилетних еще нет ни жены, ни пашни, а значит, его можно держать при себе без проблем круглый год.

За кого в сече поручитесь. А вот тут я попросил не то. Я попросил храбрых в их понимании, а они считают, что это тот, кто первым лезет вперёд. Мне же нужны те, кто стоит и не двигается, пока не велено. Это прямо обратное, и слова для этого в русском языке нет вовсе.

Памятливых и понятливых. Тут я честно получил что хотел. Только у меня было третье требование, самое главное, и его я не сказал, потому что и его назвать нечем. Мне нужен тот, кто, поняв, продолжает делать. Понял, и делает ещё девяносто раз, не спрашивая, зачем ещё.

Кого отдать готовы. Вот это слово и решило всё, и я не заметил, как его сказал.

Из ста двенадцати девяносто с лишним оказались холопы.

Сначала в глаза бросились семеро пеших. Потом я посмотрел список и мне всё стало понятно.

Почему мне отдали холопов? Да потому, что кроме них самих ничего не теряешь. Свой сын боярский служит, за ним земля или корм, родня, и она если что спросит. Боевой холоп вещь, вещь дворовая, и если государь берёт всерьёз, то за неё ещё и заплатят.

А я просил отдать. Мне и отдали то, что отдать не жалко.

Сначала я разозлился, а потом подумал и перестал.

У холопа, выкупленного казной, за спиной нет никого. Ни боярина, ни родни, ни ряда с кем-нибудь, ни двора, куда надо ехать в апреле, потому что пашня. Он при мне круглый год, и обязан он