Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Девятого января сели в передней палате, и сели полным составом.

Кобяков сидел на скамье для приезжих, с сыном за спиной. Митрополит Иона на своём месте, справа от отца. Дальше по лавкам, как всегда: Патрикеев, Оболенский Василий, Стрига, Ряполовский, Ховрин, Челяднин, Басёнок у окна. Были и другие, те кого звали иногда. Юрий сидел ниже меня и был очень собой доволен, потому что сидел впервые.

Начали с обычного. Кобяков говорил о здоровье князя, о рязанских делах, о торге, о том, что урожай был средний, а хлеб дорог. Отвечали ему вежливо.

Потом отец сказал:

— Ну, Иване. Сказывай своё.

Я встал и стал говорить, и говорил долго, и говорил по частям, потому что решил не валить всё разом.

Сперва я рассказал про август. Что было, где прошли, сколько взяли полону, где нас упредили и где не упредили. Это все знали, но не все знали в порядке как что было.

Потом я сказал про сторожи, и сказал так как мне рассказал Басёнок.

— Восемь сторож на рязанском плече по росписи. Из них в июле стояли две.

Кобяков не шевельнулся.

— Оттого и щель, — сказал Басёнок с места.

Тогда я сказал первое. Нужна одна роспись на оба плеча. Станы записать поимённо, за каждым станом человек, за каждым человеком участок. Смена в свой срок, и не когда хозяину людей не жалко. Спрос за пропущенных идёт с того, за кем записан участок.

— Какой спрос? — спросил Патрикеев.

— Голова, — твердо сказал я.

В палате сразу же стало очень тихо.

— Круто, — сказал Василий Оболенский.

— Круто, — согласился я. — Только иначе спрашивать не с кого. Нынче пропустили, а спросить не с кого, потому что участок ничей.

Кобяков заговорил впервые.

— Государь, — сказал он. — Роспись общая дело доброе, спору нет. А кто её держит?

Вот это был правильный вопрос, и задан он был сразу и без обиняков. Я про этого человека понял в ту минуту всё, что мне было нужно.

— Держит Москва, — сказал я.

— Ну да, — сказал он и замолчал.

Тогда я сказал второе. Сторожи выносить вперёд, за Проню и дальше, к Дону и к верховьям Сосны. Ока остаётся, но задней линией. На ней резерв, а не стена.

Тут возразил Стрига, и возразил по делу.

— Ты, государь, сотни куда возьмёшь? Ежели с берега, так берег не одной Рязанью кончается. У меня от Алексина до Каширы люди стоят. Сними их и в Москву дорога открыта.

— Не сниму, — сказал я. — Берег остаётся весь. Впереди станут новые.

— А новые откуда?

— Про то и разговор.

И я сказал третье и тут пришлось объяснять долго, потому что дела этого никто из сидящих в глаза не видел.

Засека — это полоса леса, поваленная вершинами на полдень. Деревья валят внахлёст, стволы не отделяют от пня, чтобы нельзя было растащить, и рубят выше человеческого роста. Конная лава в такую полосу не входит вовсе. Пеший пролезет, а конный нет.

Четыреста вёрст засеки людьми не заставишь. Она и не для того. Она нужна, чтобы у степи осталось три-четыре прохода вместо всей земли. Проходы называются воротами, и вот к воротам и подводят сотни.

Иначе говоря, засека не держит границу. Она сокращает число мест, где границу надо держать.

Они начали появляться еще во времена Дмитрия Донского. Но сплошных еще никто не создавал.

— А рубит кто? — спросил Ховрин.

— Посоха, — сказал я. — С рязанских волостей, по разводу.

Посоха — это наряд мужиков на казённую работу, с сохи по человеку (соха — податная единица, а не пахотное орудие). Дело обычное, так строят города и мосты.

— И заповедать, — сказал я. — В засечной полосе не рубить, не пасти, дорог не торить. Иначе за пять лет растащат на дрова.

Ховрин сразу спросил про деньги. И это очень правильно. Засеку надо не только построить, но и содержать.

— А платить чем? Зелье, свинец, кормы, головам жалованье. Берег стоит своё, и это сверх берега, а не вместо.

— Кормы с места, — сказал я. — Головам расписать волости в кормление, там же, где стоят.

Ховрин подумал и кивнул. Ему это понравилось, потому что казны это не касалось вовсе.

И вот тут встал митрополит.

— Государь, — сказал он отцу. — Я одно спрошу.

— Спрашивай, отче.

— Чья земля-то?

Он сказал это тихо, и стало ещё тише, чем на слове «голова».

— Мальчонкина земля, — сказал митрополит. — А ему десять лет только будет. Отца у него нет, и заступиться за него некому, и живёт он в твоём дому, и ты ему за отца. С его земли посоху берут. На его земле кормиться станут. Ты, государь, подумай, как оно перед Богом.

Отец молчал, а я ждал этого и ответил тем, что приготовил.

— Отче, — сказал я. — В августе с рязанской земли увели три с половиной сотни душ. Это были его люди были, его тягло. Через десять лет он вырастет и сядет на пустое место.

— Ты его землю бережёшь или свою? — спросил митрополит.

Вопрос был точный, и врать на него не стоило.

— Обе, отче. Они одной дорогой стоят, и татарин по ней ходит через его землю в мою.

Митрополит посмотрел очень долго на меня и сел. Он не согласился, а только перестал говорить, а это разные вещи, и я это отметил.

Дальше пошёл торг, и торг был про четвёртое.

Я просил ставить московские сотни на постой в рязанской земле, на зиму и на лето, с кормом оттуда же. Тут против меня встали сразу трое. Оболенский не хотел рвать берег. Патрикеев не понимал, как это записать. Кобяков понимал, как это запишется.

Спорили долго. Кончилось тем, чем я и рассчитывал.

— Две сотни, — сказал отец. — На год, а там поглядим.

— На год, — согласился я сразу.

И следом, тем же голосом, будто договаривая мелочь:

— Тогда, батюшка, вели заодно и мелкое записать. Под станы землю отводить на месте, пустошами. Головам корм расписать с ближних волостей. Полосу засечную заповедать, чтобы в ней хозяйского дела не было.

— Пиши, — сказал отец Тучке.

Тучко записал. Никто не возразил, потому что спорили о сотнях, а это были не сотни, а хозяйственная мелочь.

Я сел. Осталось одно, и это одно сказал сам Кобяков.

— Государь, — сказал он мне. — Дозволь и я попрошу.

— Проси.

— В новые городки и на станы верстать вели наших. Рязанских детей боярских. Земля своя, дорога знакомая, и людей у нас довольно. Чужих гнать за двести вёрст незачем.

Он