Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Ушёл я от стола рано и пошёл к жене. Она сидела и ждала. последние недели Марья только это и делает: стоять ей было тяжело, а лежать надоело до слёз. Марье Борисовне шестнадцать лет, и она на восьмом месяце.

Я знал всё наперёд: что будет сын, который родится в феврале. Знал, как его назовут, потому что это записано в летописи и это я учил еще в школе.

Но я знал и другое, чего ей знать не надо было никогда, но возможно что теперь всё теперь сложится иначе.

Она встретила меня новостью.

— Гляди, — сказала она. — Повесили.

Колыбель висела на очепе у стены (очеп — гибкая жердь под потолком, к ней подвешивают зыбку). Её принесли днём, при ней и повесили, и Марья, судя по всему, распоряжалась этим лично и с большим удовольствием.

— Рано ведь, — сказал я.

— Ну и что? Пускай висит.

Она качнула её рукой и колыбель пошла ровно, без стука.

Есть обычай: до родов зыбку в дом не вносят, потому что дурная примета. Обычай этот держится крепко, и все соблюдают. Марья его нарушила и сделала это открыто, при мамках, и они, я думаю, поохали и подчинились.

— Мамки-то что?

— Ворчат, — сказала она весело. — Пускай ворчат.

Потом она показала мне всё остальное. Рубашечки, свивальник, шапочку, крестильную сорочку из тонкого полотна. Всё это было разложено на лавке в порядке, и порядок был продуман заранее, и она провела меня по нему, как воевода проводит по своим полкам.

— Смотри, тут шито. Это я сама.

Шито было криво, и я про это ничего не сказал.

— А имя? — спросил я.

— Иваном, — сказала она сразу. — Как тебя.

— А коли дочь?

— Не дочь.

Она сказала это твёрдо, без всякой шутки, как говорят о деле решённом. Она была уверена в этом с осени, уверена по своим женским приметам, и они её не обманывали.

— Ну, Иваном так Иваном, — сказал я.

Она обрадовалась тому, что я не спорю, и стала говорить про кума и про то, кого звать, и я слушал.

А в голове у меня все в это время крутилось, что этот мальчик проживёт тридцать два года. Он будет хорошим человеком, лучшим из моих, и он будет ходить со мной в походы, и умрёт в Москве, в постели, от болезни ног, а лекаря при нём будет два, и одного из них после этого казнят.

А её самой не станет через девять лет, когда ей будет двадцать пять.

Но может быть ничего этого не будет, потому что этот ход истории возможно я уже сломал. Только вот беда: я не знаю, что именно из него уцелело, а что нет. Я знаю день, когда упал с коня над Окой. Дальше начинается земля без карты.

— Ты слушаешь? — спросила Марья.

— Слушаю. Ты про кума.

— Я уж давно не про кума.

Она засмеялась и толкнула меня в плечо, и толкнула как здоровая шестнадцатилетняя баба, а не как больная.

— До Сретенья никуда не поедешь?

— Никуда, — сказал я.

— Побожись.

— Не поеду, Марья.

Она успокоилась и стала опять качать пустую колыбель.

Шестого января был Богоявленский крестный ход на реку. Иордань рубили накануне, во льду ниже моста, крестом, и лёд там был в аршин, и рубили его четверо с полудня до темноты. Воду святили при всём городе. Отец стоял на настиле, я рядом с ним, и мороз в тот день был такой, что борода у попа за молебном обмёрзла.

ОБычая купаться на Крещения сейчас нет. Только некоторые, участвовавшие в ряженье, игрищах и гаданиях, омывались в освященной воде, но не купались.

С этого дня можно начинать вести дела. Праздники кончились, съехавшиеся ещё в Москве, и рязанский поезд стоял на подворье и ел свой корм.

Восьмого января я пошёл к Басёнку.

Пошёл сам, а не звал к себе, и сделал это нарочно. Человеку, у которого хочешь что-то взять даром, лучше прийти самому.

Он жил на своём дворе за Неглинной. Меня провели в горницу, где было жарко натоплено и пахло кожей, потому что в углу лежала сбруя, и сбрую эту он, судя по всему, чинил своими руками.

— Фёдор Васильевич, расскажи мне про рязанские сторожи.

Он посмотрел на меня, и я увидел, что он ждал этого с самого стола.

— А что рассказывать. Нету их.

— Совсем нету?

— Отчего же, — он отодвинул сбрую. — На бумаге стоят. Восемь сторож от Пронска и вниз. Только бумага эта, государь, лежит у наместника, а сторожи стоят у боярина, чья земля. И стоят они, покуда боярину не жалко людей.

— А когда жалко?

— В страду и жалко. И в сенокос жалко. Весь июль они дома, а татарин ходит в июле.

Я велел ему подробно все рассказать, и он охотно это сделал.

Дороги, по которым ходит степь, называются сакмами (сакма — набитый конский след, степная дорога). Они не идут по рекам и не через броды. А по по гривам и водоразделам, где сухо и где нет ни одного перелаза.

Это то, чего я не понимал, покуда не увидел карту глазами человека, который там ездил.

— Стало быть, рекой их не запрёшь, — сказал я.

— Рекой их не запрёшь нигде, — сказал Басёнок. — Ока тем и хороша, что за ней Москва. А в рязанской земле Ока посередь земли течёт. Что ей запирать?

Мы просидели часа два. Он называл мне урочища, я записывал.

Под конец он сказал сам, без вопроса:

— Ты, государь, на сиденье про щель говорить будешь?

— Буду.

— Ну и говори. Я подтвержу.

Вечером я зашёл к отцу. Он сидел у печи и грел руки, и в палате горела одна свеча, и горела она для меня, а не для него.

— Батюшка, я завтра говорить буду, про Рязань.

— Знаю, — сказал он и показал на лавку. — Сядись, чего стоять…

Я сел.

— Ты вот что помни, — сказал отец. — Иона за сироту встанет.

— Знаю.

— Не знаешь. Ты думаешь, он встанет по чину, потому что митрополиту так положено. А он встанет всерьёз.

Он повернул ко мне лицо. Я до сих пор не привык к тому, что оно поворачивается, а глаза остаются там, где были.

— Мальчонка у нас в дому живёт, — сказал отец. — И я ему опекун. Ты про это на сиденье не забудь.

— Не забуду.

Он больше ничего не