Иван Великий 2 - Михаил Шерр

— Быть по сему, — сказал я. — Верстать ваших.

Я согласился сразу, и по палате прошло облегчение, и Кобяков наклонил голову.

Он предложил лучшее, что мог. Он думал, что сберёг землю для своих.

А верстают по спискам, и списки будут наши. Через десять лет на рязанской земле появится слой людей, которые кормятся от Москвы, служат Москве и судятся у московского головы. Какой они будут породы, рязанской или иной, к тому времени станет всё равно.

Ну первое дело я провёл. А в самом конце у меня мелькнуло и другое. Что боярам это обойдётся дорого. Что мелким вотчинникам по Проне будет плохо.

Я отмахнулся. Времени было мало, а пахарь под Пронском в это время всё равно оглядывался на полдень.

Когда разошлись, я остался с отцом. Он сидел, как сидел, и не поднимался, и я понял, что он ждал, что я скажу ему еще.

— Батюшка, есть ещё одно.

— Говори.

— Земля. Дворцовая, князя рязанского. Раздавать её служилым в порубежье. Не в вотчину, а покамест служит.

Отец долго молчал.

— Как «покамест служит»? — спросил он наконец.

— Служит — сидит. Не служит — отняли и дали другому. И сыну не переходит, коли сын не в службе.

— Такого не бывало.

— Не бывало, — согласился я.

Он повернул ко мне лицо.

— Это ты, Иване, не землю раздаёшь, — сказал он. — Это ты людей на цепь сажаешь. Ту цепь у тебя из рук не вырвут, покуда земля твоя.

Я не ожидал, что он поймёт так быстро и скажет так точно. Я вообще многого не ожидаю от людей этого века, и меня за это будут бить ещё не раз.

— Так, — подтвердил я.

— Хорошо придумано, — сказал отец. — Обожди.

— Долго ждать?

— Иона жив, — сказал он.

И больше в тот вечер мы об этом не говорили.

Глава 6

Вставал он раньше всех, потому что коней кормят прежде людей.

Коней на боярском дворе стояло девятнадцать. Из них четыре господских, три под возок, остальные под боевых холопов, и за этими остальными ходил Тимофей с двумя мужиками. Мужики были дворовые, тяглые, к коням приставлены на зиму и весной уходили на пашню. Тимофей не уходил никуда.

В январе светало поздно. Он выходил в темноте, нашаривал у порога масляный фонарь, зажигал его и шёл через двор к конюшне, и снег под ним визжал так, что слышно было от ворот.

В конюшне было тепло и стояла та особая тишина, какая бывает там, где не спят. Кони знали его шаг и начинали переступать раньше, чем он входил.

Он давал сена, потом овса, и только затем воду. Её носили от колодца, и за зиму верёвка обмерзала в палец толщиной. Овёс отпускал ключник Сидор, делал это по счёту и записывал, и стоял при этом рядом, покуда Тимофей отмеряет.

Считать при Сидоре было незачем: Сидор считал сам и вслух. Но Тимофей всё равно считал про себя и один раз за зиму не сошёлся с ним в цифре.

Он сказал об этом. Сидор пересчитал, вышло по-Тимофееву, и Сидор посмотрел на него так, будто тот сделал непристойное. Больше Тимофей ничего ему не говорил.

Кафтан на нём был боярский, суконный, крашеный в синее, с боярского плеча не по-настоящему, а из тех, что шьют на двор десятком. Сапоги и шапка тоже боярские. Сабля висела в клети у Нечая и выдавалась, когда двор выезжал.

Его коня звали Пегим, был он девяти лет, ходил тяжело и вязко, а слушался руки лучше всех на дворе. Тимофей ездил на нём третий год. Конь был боярский.

Сам Тимофей тоже был боярский, и в этом состояла вся его жизнь.

Отец его, Микита Кожух, был сын боярский Серпуховско-Боровского удела и служил князю Василию Ярославичу.

Кожух это прозвище и значит тулуп. Родом они были никакие, и дед сидел на той же земле, что и прадед, и делили её каждое поколение.

Вотчинки было три двора у Протвы. Её делили трижды за два поколения, и делить дальше стало нечего, и при отце её отписали за долг.

После этого отец служил за один корм, который давал князь.

В июле пятьдесят шестого года Великий Князь Василий Васильевич велел взять князя Василия Ярославича и посадить его в железа. Удел отписали на государя. Двор князя разошёлся за неделю.

Часть людей ушла в Литву за княжичем Иваном, сыном взятого князя. Часть осталась в Москве без господина и без места.

Отец не ушёл и присягнуть вовремя тоже не успел. Он ждал, что дело обойдётся, потому что за князем вины никакой не знали, и её ему не объявляли ни тогда, ни после. Но дело не обошлось.

Умер он зимой того же года. Тимофею сказали, что в дороге. Другой человек сказал потом, что не в дороге. Спрашивать дальше было не у кого, и где он лежит, Тимофей не знает до сих пор.

Осенью пятьдесят шестого Тимофей заложился за боярина.

Закладничество — это когда человек вольный идёт под руку сильного и живёт на его дворе, а тот за него платит и его держит. Холопом закладень не становится. Работает он за прокорм, и уйти может, покрыв долг. Дело это было обычное и распространённое, и запрещали его в княжеских договорных грамотах именно потому, что оно шло сплошь.

Заложился он не от жадности и не от глупости. Заложился потому, что стоял конец октября и зимовать было негде.

Долг за зиму вырос. Он и не мог не вырасти: платили за него, а он не платил ничего и не мог, потому что своего не имел вовсе. Весной пятьдесят седьмого его позвали в клеть.

Там сидел подьячий Терентий, немолодой, в тёплом, с обмороженным носом, и читал вслух. Читал он полную грамоту: ту, какой человек продаёт сам себя в полное холопство, со всем, что при нём, и с детьми, какие будут.

Тимофей грамоту эту слушал стоя и половины не понял.

Он читал по складам. Отец учил его по псалтири и дальше не пошёл, а того, что было, хватало ровно на то, чтобы разбирать знакомое медленно. Терентий читал быстро, и слова шли мимо.

Одно он понял. Понял он, что бумага сильнее его, и что всё, что с ним сделали и ещё сделают, будет сделано не рукой, а бумагой.

Это в нём и осталось. Пишут его с тех пор Тимошкой Кожухом. Чей он