Иван Великий 2 - Михаил Шерр

— Ты долго не был.

— Не пускали.

— А в прошлый раз ты сказал, на той неделе придёшь.

— Не пустили, — сказал он опять.

Она помолчала.

— Тимош, а правда, что холопа отпустить можно?

— Кто сказал?

— Хозяйкина сестра. У них мужик работает. Он был холоп, и его хозяин отпустил по духовной, когда помирал.

— Правда, — сказал Тимофей. — Отпускают.

— Ну вот.

— Боярину нашему сорок два года. Он здоров.

Олёна посмотрела на него и больше про это не заговорила ни разу, ни в тот день, ни после.

Мать сидела к ним спиной, пряла и всё слышала.

Приданого за Олёной не было никакого и взяться ему было неоткуда. Мать заговаривала о сватовстве второй год и всякий раз замолкала, потому что дальше говорить было не о чем. Сватать девку без приданого в её положении будут либо за вдовца с детьми, либо не будут вовсе.

А брат у неё холоп, и это тоже считается. Тимофей же сидел и думал, сколько стоит выкупиться.

Он думал об этом каждый раз и всякий раз досчитывал до одного и того же. Выкуп ставят хозяин и обычай, и меньше пяти рублей за него не возьмут, а скорее возьмут больше, потому что он конный и в теле. Пять рублей — это столько, сколько он не увидит за всю жизнь, потому что своего у холопа нет ничего.

Уходя, он оглянулся от ворот. Мать стояла в дверях, а сестра уже ушла в дом, потому что мёрзла.

Про Великого Князя Василия Васильевича Тимофей знал, что его надо поминать в молитве.

Он поминал и всякий раз чувствовал под этим то, чего в церкви чувствовать нельзя. Он знал, что за такое будет гореть, и всё равно ничего не мог с собой сделать. Отец лежал неизвестно где по его слову.

Про соправителя, про молодого, он думал редко и думал коротко: сын. Разницы между ними он не делал никакой и делать её не собирался.

Позвали его на другой день, к вечеру.

Позвал Нечай, старший над боевыми холопами, у себя в клети. До боярина Тимофею ходу не было и быть не могло: боярин его в лицо, наверное, знал, а по имени вряд ли.

Нечай сидел и чинил ремень.

— Завтра пойдёшь на Ваганьково, — сказал он. — Двор за церковью, тебе покажут. Как отойдёт обедня у Николы, там и будь.

Тимофей стоял.

— Слышал?

— Слышал.

— Ну и всё.

Тимофей постоял ещё немного и вышел. Он не спросил зачем. Спрашивать было не положено, и он давно отвык, и в этот раз даже не подумал спросить. Нечай, скорее всего, и сам не знал зачем.

Вечером в избе он сидел и разбирал свою жизнь.

Разбирал он не то, что его ждёт, а то, чем он провинился. Когда холопа посылают на чужой двор одного и не говорят зачем, это в девяти случаях из десяти значит, что его отдают, продают или меняют.

Он перебрал всю осень и всю зиму и не нашёл ничего. Овёс он не крал, до девок не ходил, слова поперёк не сказал ни разу.

Оставалось третье: отдают не за вину, а потому что за него дают хорошую цену. К этому он и приготовился и заснул поздно.

Он был прав во всём, кроме одного, причины по которой его отдают.

Утром Нечай нашёл ему работу.

Работа была нужная и никуда не спешила: перебрать хомуты и снести худые к шорнику. Тимофей сказал, что ему велено идти. Нечай сказал, что успеется.

Он и не соврал так как просто не считал, что тут есть зачем спешить, а своего человека со двора отпускал без охоты.

Часов у Тимофея не было, и ни у кого на дворе их не было. Время в городе меряют службой: к обедне, к вечерне, ко второму часу дня. Обедня отходит когда как, и на слух это слышно с колокольни.

Колокол у Николы отбил, покуда он был ещё у шорника.

До Ваганькова он шёл пешком, потому что коня ему никто не давал, а просить он не стал. Идти было версты три с лишком, дорога шла через реку по льду и потом в гору, и он шёл быстро и всё равно опоздал.

Двор за церковью оказался большой, огороженный жердями, и был он не боярский, а какой-то государев, потому что у ворот стояли двое с бердышами и никого не гнали.

Во дворе стояли люди. Тимофей вошёл последним, встал у забора и начал считать.

Насчитал он сто двенадцать и пересчитал ещё раз, и вышло столько же.

Все они были молодые, лет от восемнадцати до двадцати пяти, и все справные, и одеты были разно, но не худо. По ним было видно, что они пришли каждый со своего двора и что за каждым кто-то стоит.

Половина держала коней в поводу. Остальные коней уже отвели и стояли пустые. Тимофей был пеший.

Он стоял у забора и понимал про это место одно: людей сюда свели с разных дворов, а он тут ничей.

Разговоры вокруг шли негромкие и пустые. Говорили, что берут в какой-то полк. Говорили, что берут на Оку. Говорили, что дают корм, платье и деньги круглый год, и вот этому не верил никто, потому что круглый год не платят никому и никогда.

Один сказал, что берут в свиту, потому что двор молодой и его строят. Это было похоже на правду больше всего.

Рядом с Тимофеем стоял парень в лисьей шапке и держал в поводу серого. Конь был хорош, и парень это знал.

— Ты чей? — спросил он.

Тимофей сказал.

— А пеш чего?

— Так вышло.

Парень посмотрел на него сверху вниз, хотя был ниже на полголовы, и отвернулся.

— Тут пеших не надобно, — сказал он в сторону. — Тут в сотню берут.

Тимофей ничего не ответил и стал считать заново, потому что сбился. Второй счёт дал сто двенадцать, как и первый.

Потом с крыльца сошли трое и стали пересчитывать. Считали два раза, второй раз по головам и с записью, и писал подьячий, стоя и на весу.

К Тимофею подошли и спросили, чей он.

Он ответил, подьячий записал и пошёл дальше, и по лицу его не было видно ничего. После этого на крыльцо вышел ещё один и стал говорить.

Был он молодой и очень высокий, выше всех во дворе на голову, и худой той худобой, какая бывает у тех, кто вырос за одно лето. Одет он был просто