Иван Великий 2 - Михаил Шерр

И ещё одно. Все семеро пеших за этот день хоть раз да оправдались: кто сказал, что коня не дали, кто сказал, что конь захромал. Этот не сказал ничего.

— Ты чей? — спросил я.

Он назвал боярина.

— Звать?

— Тимошка Кожух.

Отчества он не назвал, и не назвал потому, что холопу отчества не полагается. В бумаге пишут имя и прозвище, а чей ты сын, не пишут вовсе.

Все десять у меня холопы. Все до одного.

Записали их в тот же вечер, и подьячий Фома писал так, как пишут холопов: Данилка, Степанко, Оська, Богдашко, Лучка, Ондрюшка, Захарка, Микифорко, Климко, Тимошка.

Против каждого имени я велел приписать три цифры: счёт, грамоту и канат.

Фома писал и не спрашивал, зачем это надо. Я на его месте спросил бы.

Это первая ведомость моего полка, и через год по ней будет видно, кто из них куда вырос.

Придёт день, и в разрядной росписи против одного из этих имён встанет полное имя, с отчеством и с прозвищем на «ов». Я знаю, чего это стоит и сколько еще до этого лет. Они не знают ничего.

Домой я ехал шагом.

Деньги посчитались сами и посчитались быстро. Взять этих людей я не могу, их надо купить: они не свои и распоряжаться собой не вправе. Меньше пяти рублей за конного и здорового не возьмут, а как узнают, кто покупает, поднимут. Стало быть, шестьдесят рублей, а то и все восемьдесят.

Говорить об этом надо Ховрину, который перед походом мне подвод меньше требуемого. Разговор у нас будет очень хороший.

Второе деньгами не меряется.

Они привели мне своих людей и своих младших. Я их сыновей не взял. Я куплю их дворовое имущество, и завтра это будет известно всей Москве.

Ощера вслух не скажет ничего. Челяднин тоже. Они будут кивать и одобрять, и вспомнят они это не завтра, а тогда, когда мне от них что-нибудь понадобится. Так тут и делается, я это видел уже дважды.

А третье я думал всю дорогу и не додумал.

Десяток берётся, чтобы учить сотни. В сотнях кто-то придёт со своих дворов, вольные, при конях, и в ней уже будут дети боярские, у которых деды сидели на земле.

И над ними я поставлю вчерашних холопов.

Слушаться их не станут. Не из злобы и даже не из спеси. В этом веке человек слушается того, кто выше его родом, и другого основания для послушания тут не придумано. Приказ без породы за спиной — это не приказ, а просьба, и её обсуждают.

Юрий это увидел за полдня, а я не увидел вовсе, покуда он не сказал.

Значит, основание надо ставить новое, и ставить его мне. Годится тут одно из двух: либо человек стоит выше, потому что за ним государь, либо потому, что он умеет то, чего не умеешь ты.

Первое даётся сразу и держится плохо. За государем стоят все, и это никого ещё не сделало старшим.

Второе даётся медленно и держится намертво. Только для него нужно, чтоб мои десять и вправду умели то, чего в этой земле не умеет никто. А они пока умеют лазать только хорошо по канату.

Я знаю, чем это кончится, и знаю приблизительно когда. Первая потеря в десятке будет именно на этом. И будет это не через год, а через месяц.

На пробах я стоял не сбоку.

По канату полез сам, четвёртым или пятым, покуда никто не устал и все смотрели. Дошёл до балки и слез, и слез не спеша.

Вот только шло у меня туго. Тело это семнадцатилетнее, лёгкое и быстрое, и в седле оно делает всё, что я захочу. А рук у него нет никаких, потому что княжич на руках нигде не висел ни разу в жизни.

Многие в тот день прошли канат легче меня, и это было видно всем.

На перетяге я встал восьмым в свою восьмёрку и тянул в общем счёте. Тянул хуже соседей, и соседи это чувствовали через канат. Через канат такое чувствуется сразу, тут не спрячешься.

В саблю я не вставал и на коня при них не садился. В седле я лучше их всех, а показывать это нынче было незачем.

Уже в темноте, когда взятых развели по избам, ко мне подошёл Лучка Малец.

— Государь.

— Ну.

— Ты по канату хуже нас лез.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и стоял и ждал, что будет.

— Хуже, — сказал я.

— А полез.

Он подумал ещё немного и добавил уже совсем другим голосом:

— Мы думали, ты нас смотреть будешь.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Хамства в этом не было никакого. Просто он всё сказал и решил, что довольно.

Я собирался спать, когда приехал человек с боярского двора.

Приехал он не от Челяднина и не от Ощеры, а от того боярина, чьего Тимошку я взял десятым. Стоял в дверях, мял шапку и говорил тихо и складно, и говорил долго.

Смысл был короткий: боярин передумал.

Холоп-де у него в дому не последний, конный, при седле, и отдавать его боярин не хочет ни за какие деньги.

Я спросил, знает ли об этом сам Тимошка.

Человек сказал, что не знает.

— Езжай, — сказал я. — Скажешь боярину, что я его завтра жду.

Он поклонился и вышел, и я слышал, как он долго возится во дворе с лошадью.

Тут я сел и стал думать, во что мне это встанет.

Глава 8

Боярин приехал наутро, к концу обедни и я сразу же понял, он приехал торговаться.

Григорий Ондреевич Мамон, сорока двух лет. Тяжёлый в плечах, борода рыжая с проседью, глаза светлые и очень внимательные. Он вошёл, поклонился и стал ждать, покуда я заговорю первым.

Имя его я знал, и знал не отсюда.

Через двадцать два года, когда Ахмат станет на Угре, двое ближних людей будут уговаривать Великого Князя не биться и уйти чуть ли не за Волгу. В летописи их назовут по именам и назовут рядом. Фамилия одного Ощера, другого Мамон.

Ощера в это утро стоял за дверью, потому что ему велено стоять при мне везде.

— Говори, Григорий Ондреевич.

— Я к тебе, государь, по вчерашнему.

Он стал говорить про холопа и говорил долго. Сказал, что холоп этот у него