Иван Великий 2 - Михаил Шерр

не видел, потому что все смотрели на щит. Он простоял так, сколько ему было нужно, а нужно ему было недолго, и потом взял ствол обратно и пошёл на своё место.

Я не сказал ему ничего ни тогда, ни после.

Захарка Ушак после своего выстрела до вечера не слышал левым ухом и ходил, поворачиваясь к говорящему боком.

Из десяти в щит на пятидесяти шагах попали трое. Осечек было четыре на двадцать выстрелов, и это, если считать по-честному, немного лучше, чем в декабре под яром.

Свинец я велел выбирать из вала и перелить. Выбирали до темноты, руками, в снегу, и выбрали чуть больше половины.

Вот это они поняли сразу и без объяснений. Свинец денег стоит, и каждый из них знает, сколько.

Юрий приезжал трижды.

В первый раз, двадцатого, он застал канат и перетяг. Всё, во что можно было выиграть, он выиграл, кроме перетяга: там он попал в слабую восьмёрку и потребовал переиграть, и переиграл, и выиграл со второго раза.

Ему шестнадцать лет. Он второй год водит крыло, у него свой стяг, и на Оке он вышел из перелеска в назначенную минуту и не раньше. Взрослый человек и, если говорить прямо, герой.

И при этом он не может пройти мимо каната, на котором висят другие.

Уехал он в тот день очень довольный.

Второй раз он приехал первого февраля, к стрельбе.

Бил он лучше всех на дворе. Четыре из пяти в щит, и четвёртый выстрел лёг в ладонь от середины. Двор гудел, а Данилка Соловей сказал вслух то, что думали все, и сказал не льстя, а с удивлением.

Юрий отдал ствол и сказал своё.

— Я из лука пять из пяти положу. И вдвое скорее.

Спорить с ним никто не стал, потому что это была правда.

Я отдал ему Климка Ворону и ещё троих, тех, кто на пробе дождался слова и попал. Велел учить их брать поправку и выбирать, в кого бить.

Взял он их охотно и учил хорошо. Он умеет ровно то, чего не умею я, и умеет с шести лет.

Третий раз он приехал восьмого и попал на восемьдесят приёмов без пороха.

Постоял четверть часа.

— Скучно у тебя, брат.

— Скучно.

— Ты их не воевать учишь.

— Не воевать. Покамест не воевать.

Он подождал ещё немного, не дождался ничего интересного и уехал.

Мнения своего он не переменил, и переменить его я в этот месяц не мог переменить ничем. Тот случай, где он увидит сам, будет, но не на дворе и не зимой.

В начале февраля я ушёл за конюшню и вернулся не с той стороны, с какой ушёл.

Микифорко Кулага сидел на бревне.

Прочие работали. Он не спал, не отлынивал в открытую и не прятался. Он просто сидел, потому что меня не было, а без меня можно.

Кулагу я взял на пробе одним из первых. Счёт он дал сразу и без запинки, по канату дошёл до балки, роспись повторил на две трети. При мне он делает лучше всех и считает быстрее всех, и делает это искренне, без хитрости.

Ему нужен тот, кто смотрит. Мне нужен тот, кто делает, когда никто не смотрит.

Я не сказал ему ничего.

Я велел Фоме поставить против его имени четвёртую цифру. Три первых там были у всех: счёт, грамота, канат. Четвёртой не было ни у кого, и что она значит, не знает никто, кроме меня.

Пять рублей и целый день пробы. Я отбирал сам и сам ошибся, и ошибка вышла на десятого человека из десяти взятых.

Отсылать его я не стал. Через полгода будет видно, выправился он или нет, а сейчас у меня нет ни одного лишнего человека.

С шестого февраля пошла сырная неделя, последняя перед Великим постом.

Город гулял. Гулял он всерьёз: мясо кончилось в воскресенье, а молочное и яйца ещё можно, и всю неделю по посадам пекли, катались с гор и ходили друг к другу. А на Ваганькове ученье шло каждый день.

В среду я отпустил всех до вечера, и все десять к вечеру вернулись, и вернулись сами, и один даже раньше срока. Уйти им, впрочем, было некуда: у семерых на Москве нет никого.

У Тимошки есть. Мать и сестра на Кулишках, на чужом дворе. Он ходил к ним и вернулся вовремя, и что он им сказал про своё новое положение, я не знаю.

Данилка всю неделю вбивал в них приговорку.

Он делал это с голоса, по десять раз кряду, потом врозь, потом с середины. К субботе её знали все десять слово в слово, а Оська Гвоздь стал бормотать её во сне, и над ним смеялись.

Читает у меня из десяти один Захарка Ушак. Тимошка Кожух разбирает по складам и медленно, прочие не умеют вовсе. Устав в таком полку живёт голосом, и другого способа тут нет. Я это знал заранее и потому взял Данилку. Но того, что человек станет повторять устав во сне на третьей неделе, я не знал.

Кафтаны привезли двенадцатого.

Сукно взяли одним поставом (постав — цельный кусок сукна, как его продают). На кафтан идёт четыре аршина, десять кафтанов должно быть ровно сорок, и оно так и вышло.

Оттого они и получились одного цвета.

Я этого не заказывал. Я вообще про цвет не думал ни разу, просто упустил, а думал про то, во что мне встанут сорок аршин. Одинаковыми они вышли случайно из-за бухгалтерии, а не по моему замыслу.

Двенадцатого февраля, в прощёное воскресенье, они стояли на дворе все десять, в одинаковых кафтанах, и я увидел их разом.

Десять человек. Двадцать восемь дней назад их не было вовсе.

В ночь на тринадцатое, в первый день Великого поста, за мной пришли из терема.

Стучал Данила, постельничий, и стучал он не так, как стучат по делу.

— Государь. Матушка прислала.

Я сел на лавке и в голове сразу стукнуло: тринадцатое. До пятнадцатого двое суток.

— Началось?

— Началось, государь.

Глава 9

Я оделся сам, потому что Данила стоял в дверях и не двигался.

На дворе было темно и очень тихо. Первый день поста, город спит, собаки и те молчат. От моего крыльца до терема идти полторы сотни шагов крытым переходом, и я прошёл их скорее, чем следовало бы человеку в моём чине.

У дверей меня остановили, но не словом, а просто в сенях стояли две