Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Тут я узнал то, чего сам не знал.

Дрались они хорошо и много лучше, чем я думал, и по-разному: кто по-степному, с наскоку, кто пеше и коротко, из-за щита.

Это мне пригодится, и пригодится целиком. У меня в полку человек с ружьём будет кончать бой саблей и бердышом, когда стрелять станет некогда. Стоять и рубиться плечом к плечу — это вторая половина всякого боя, и без неё первая ничего не стоит.

Так что ловкий сабельник мне не помеха, он мне ценность. Но смотрел я не на это.

Я поставил у крыльца человека с рожком и велел ему трубить когда попало, без всякого порядка. По рожку драка должна была вставать.

Первый раз встали шестеро из двадцати. Прочие не услышали вовсе, а двое услышали и не остановились, потому что в этот миг брали верх.

Я велел трубить ещё, и ещё, и до вечера рожок трубил раз двадцать.

К третьему разу вставали уже половина. К десятому вставали почти все.

А те двое, что не встали ни разу, оба дрались лучше всех на дворе. Их я в десяток не взял.

К полудню вывели коней.

Проба была простая. Идёшь рысью, сходишь на землю на ходу, пробегаешь три шага и садишься обратно, тоже на ходу. Коня не останавливать.

Вот тут наледь и пригодилась. На утоптанном человек скользит и это видно сразу, а по снегу все хороши.

Скакать я не велел никому и никому не позволил. Земля мёрзлая, люди не учены падать, и с намёта я получил бы кого-нибудь с чем нибудь сломанным в первый же день.

Половина сошла нормально, а села плохо. Четверть села хорошо, а сошла с задержкой, ища ногой землю. Человек десять сделали и то и другое чисто.

Так вся моя тысяча будет работать всегда: подъехали, слезли, встали в строй. Слезают при этом не по одному, а сотней разом, а сотня разом на месте не стоит.

Смотрел я не на удаль. Смотрел, встал ли человек на ноги готовым или ему нужно полминуты, чтобы собраться.

Тут вышла заминка с пешими. Своих коней у них не было, и я велел дать им моих.

Один из семерых, тот, что стоял у забора весь день и молчал, сошёл и сел так, будто делал это всю жизнь.

А может, и на самом делал, скоро узнаю.

Последнее было перед сумерками.

Самострелов я не брал, хоть и думал. Самострел ближе к ружью и по прицелу, и по тому, что при выстреле надо стоять смирно. Только держат их в наряде и по городам, и на сто двенадцать человек их взять негде. Гонять сотню через пять штук конечно можно, но на это уйдёт весь день, а его лишнего у меня нет.

Луки были свои у половины, и этого хватило. К счастью, стрелы тоже.

Я поставил щит в сорока шагах и велел десятерым разом взять на прицел.

И держать, покуда не скажу.

Держали долго, потому что я тянул нарочно.

Двое спустили раньше слова. Один из них попал в середину щита, и попал красиво, и двор ему одобрительно загудел.

Я велел записать его в список и в десяток не взял.

Стрелять он умеет, а вот ждать нет.

А у меня в полку будет одно правило, на котором всё стоит: не стрелять, покуда не велено, хоть бы они шли прямо на тебя. Кто спустил раньше слова, тот в первом же деле развалит залп, и вместе с залпом развалится всё.

Из тех, кто дождался, в щит попали четверо.

Вот эти четверо мне были нужнее всех прочих. Меткий человек, умеющий держать палец, — это тот, кто потом будет бить по знамени и по начальным людям, а не в толпу.

Одного из четверых звали Климко Ворона.

Вечером я спросил роспись.

Полностью, все двадцать имён и в том же порядке, повторили четверо. Ещё человек десять дали больше половины. Прочие путались с третьего имени.

Пеший в чужом кафтане не по росту быстро сказал все двадцать без запинки. Потом замолчал и отошёл к забору, где стоял всё это время.

Затем было последнее испытание.

Я вызывал человека, ставил его посреди двора и велел повторить одно слово так, чтобы услышали у забора.

Двор смеялся. Смеялся весь, и я вместе со всеми.

Один парень с Тучкова двора вместо слова заорал, что у него дома корова телится и надо бы отпустить. Услышали его от забора и за забором. В десяток я его не взял, а отпустил, и он ушёл довольный.

Половина не могла выговорить ничего. Двое или трое рявкнули так, что кони шарахнулись, и один из этих был Данилка по прозвищу Соловей.

Голос у него оказался не крикливый, а полный, из груди, и слышно его было от забора и за забором.

В полку, где никто не читает, устав живёт голосом. Кто-то должен вбить его в двести голов с одного повторения, и делать это придётся не мне.

Юрий отбирал рядом со мной и отбирал по-своему.

Он смотрел на стать, на посадку, на руку, на то, как человек стоит. Другого способа он не знает, и способ этот не пустой: он выбрал шестерых, и четверо из шести были и в моём счёте.

Спорить при людях я с ним не стал.

Брат подошёл ко мне уже в сумерках, когда весь разошелся по избам.

— Ты мне объясни, — сказал он. — Год ты их будешь учить. Год. А лучник это же самое умеет с двенадцати лет и стоит вдесятеро дешевле.

— Лучник стреляет, покуда у него спина держит. Тридцать стрел, и он сел.

— Тридцать стрел это много.

— Мало. И панцирь он не берёт.

— Твои сегодня из луков били, — сказал Юрий. — И били хорошо. Ты сам смотрел.

Тут он был прав, и возразить я не успел.

— Ладно, — сказал он. — Это я слыхал. А вот другое ты мне скажи.

— Ну.

— Ты холопов поставишь в учителя. А учить они будут вольных.

Я на это не ответил ничего, потому что он был прав целиком.

Я взял десятерых.

Данилка Соловей. Степанко Лоза. Оська Гвоздь. Богдашко Синец. Лучка Малец, тот самый рябой. Ондрюшка Скоба. Захарка Ушак, один из шести, кто читал с листа. Микифорко Кулага. Климко Ворона.

Десятым я взял пешего.

Он стоял у забора весь день, без коня среди большинства конных, и за весь день не сказал ни слова сверх спрошенного. Счёт дал сразу и верно. Роспись повторил