Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Писано на них было арабским письмом, мелко, справа налево, и читать это я не мог.

Бумаги ему естественно не дали. Три месяца он пролежал в доме, где бумага есть и лежит в коробе у дьяка, и никто не подумал дать ему листа. Он попросил у толмачей, чем писать, и ему показали бересту, потому что на бересте тут пишут дворовые записки, счёт долгам и памятки самому себе.

Бумажник расписал мне бумажное дело на бересте.

Я стоял с этими полосками в руках и вспоминал Симоново. Двадцать пятого числа я велел там Антипу переписать меловую доску на бересту, чтобы запись не стёрли.

На Руси сейчас чаще всего пишут еще на дереве. Государство, которое я собираюсь строить, будет писать очень много, и писать ему пока не на чем.

— Читай, — сказал я.

Он читал, а я слушал и перебил только четыре раза.

Вода. Не всякая годится. Не ниже кузниц, потому что вода из-под них ржавая и лист от неё пойдёт в пятнах и не стоячая. Река нужна малая и чистая, с падением, и такую он на Яузе не нашёл. Смотреть надо выше по течению или другую речку.

Тряпьё. Лён и конопля, старое, поношенное, и чем ветше, тем лучше.

Тут он остановился и сказал, что это самое трудное. Я переспросил, потому что подумал, что ослышался. Страна льняная, полотно ткут в каждой избе, и мне казалось, что ветоши тут завались.

— Купить нельзя, — сказал он. — Я ходил на торг четыре раза. Ветошью не торгуют.

Ветошь тут донашивают. Рубаха идёт в заплаты, из заплат в онучи, из онучей в затычки и в половики, а что останется, идёт в печь на растопку. До состояния, в котором она нужна ему, тряпка тут просто не доживает. Её сжигают раньше.

Значит, скупку надо заводить. Ездить по деревням и по торгам, платить деньгой или солью, объяснять людям, зачем городскому человеку их рвань, и объяснять каждому. Он сказал, что на одно это уйдёт год. А я подумал, что два.

Толчея. Строить не надо. Вот ради чего он в ноябре шёл пешком на Яузу и попал под воз. Валяльные мельницы там уже стоят, и не одна (валяльня, или сукновальня — мельница, где ступами бьют сукно). Ступа, песты, кулачный вал от колеса. Устройство то самое, какое ему нужно, и оно уже работает и бьёт сукно.

Взять такую мельницу и переделать под тряпьё, ямы вырыть рядом, а ступы переставить.

— Мельник согласится?

— Мельник тебе не откажет, государь.

Он сказал это ровно, и я на него посмотрел. Он ничего в виду не имел, просто третий месяц живёт в стране, где государь не спрашивает мельника.

Форма. Тут он остановился второй раз.

— Формы сделать не умею, — сказал он.

У его мастера форма была тростниковая, гибкая, плетённая конским волосом. Тростника такого тут нет. Он смотрел здешний и говорит, что не тот, и я ему поверил, потому что он его щупал, а я нет.

Но есть другая форма, проволочная, и он такую видел на каффинской бумаге на просвет. По ней остаются следы: полосы поперёк и полосы вдоль, и водяной знак.

Сам он её не делал никогда.

Нужен человек, который тянет проволоку тонко и ровно. Таких на Москве десятка два, и сидят они за Неглинной. Тянут они её на кольчужные кольца. Тут я перебил его и сказал, что человек будет.

Клей. Крахмал пшеничный он сразу отставил. Пшеница тут дорога, а хлеб ржаной, и держать бумажное дело на пшенице разорительно. Взамен он предложил клей мездровый, от кожевников, и рыбий, с Волги. Того и другого тут вдоволь. В дело он их раньше не пускал и говорит, что пробовать надо на месте и не один раз.

Сушило. У него дома листы разносили по стене на солнце. Тут солнца нет с сентября, и сушило придётся топить, ровно и без дыма.

Лощило. Это такая раковина и годятся речные, он их уже нашёл на торгу у рыбников и это было единственное во всём списке, что у него уже было.

Я спросил, сколько листов выйдет.

— У мастера, — сказал он, — с двумя подручными выходит в день листов пятьсот.

Я стал считать в уме, и мне такой счет понравился. Пятьсот листов в день, при полугодовой работе, дают сто с лишним тысяч в год. Это двадцать с лишним сотен дестей (десть — двадцать четыре листа). Береговой разряд с росписью сторож и бродов, если писать его как я хочу, съест дестей пять. Писцовые книги по одному уезду съедят полсотни.

Считалось так хорошо, что я успел добраться до писцовых книг, прежде чем он договорил.

— У нас так не будет, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого что я не мастер, государь.

И дальше он сказал то, чего мог не говорить.

Что растирал тряпьё третий год и был подручным. Что форму в руках держал считаные разы и держал её, когда мастеру давали большой заказ и не хватало рук. Что снять лист ровно с одного встряхивания он умеет плохо, и что снимать надо тысячу раз, чтобы уметь.

Что первый год будет брак. Что рвать будет каждый второй лист, а из непорванных половина пойдёт волной и пятном. Что чернила будут проходить насквозь, пока не подберут клей, и подбирать его будут долго.

Что человека, который умеет всё это по-настоящему, тут нет, и в Каффе есть, и он там дорог, и генуэзцы его не отдадут. Он сказал это стоя, ровным голосом, и ни разу не назвал это бедой.

Я слушал и думал, что он мне только что сделал самый лучший подарок из возможных. Мне полгода все всё обещают. Мастера, воеводы и монахи. Все пока только обещают. Первый человек, который начал с того, чего он не может, стоит передо мной в чужой шубе.

— Богдан, — сказал я.

Он не отозвался, так как ещё не привык.

— Богдан. Ты это когда успел?

— Что, государь?

— Всё это. Воду, тряпьё, мельницу. Ты три месяца лежал.

Он посмотрел на меня, и посмотрел с недоумением, потому что вопрос показался ему пустым.

— Так я лежал и думал.

И объяснил, раз уж я не понимаю. Трясавица берёт через день. День она берёт, а день не берёт вовсе, и в этот день голова светлая, а вставать нельзя и делать нечего. Он лежал и перебирал по порядку: вода, тряпьё, ямы, толчея, чан, форма, войлок, отжим, сушило, клей, лощило. Перебрал, дошёл до конца и начал