Иван Великий 2 - Михаил Шерр

За спиной у меня стоял Ощера и сопел.

И я сказал ему, что всё это у него от магометанства. Что живёт на Москве не первый месяц, в самом православном городе на свете, а до сих пор в толк не возьмёт, как тут жить надо. Что если бы он с сентября ходил в церковь, как все люди, то и телега бы его объехала.

Я сказал это тем голосом, каким говорят у постели, чтобы человеку стало легче. У нас так делали в госпиталях, и это иногда очень даже работало, и я это знал.

Потом я вышел, и на дворе, при людях, сказал вслух:

— Тридцать три несчастья.

Ощера переспросил, но я не стал объяснять.

Да и объяснить я и не мог. Выражение появится почти через четыреста лет. Широко в жизнь оно пойдет в истории человека по фамилии Епиходов, который служит конторщиком в имении, которое продадут за долги. К вечеру прозвище знал весь двор. К Николину дню его знала Ордынка.

* * *

Ключник Фёдор Мурза и постельничий Данила сошлись у поварни, и разговор у них был про корм на Ордынку.

— Это которому? — сказал Фёдор. — Бесерменину?

— Тридцати трём несчастьям.

— А отчего тридцать три?

Данила подумал.

— Государь так сказал.

— Так их всего три и было. Трясавица, телега да баня. Я считал.

— Значит, ещё тридцать будет, — сказал Данила. — Ты государя-то не переучитывай.

Фёдор отметил корм и после, уже уходя, сказал ещё одно.

— Государь вообще стал говорить, чего прежде не говорил. Слова какие-то непонятные.

— Какие?

— Не наши. А выходит складно.

Данила на это ничего не ответил, потому что одевал государя всякое утро и слышал этих слов вдесятеро больше ключника.

* * *

Крестился он около Николина дня, в приходской церкви под горой.

Меня не спросили. Спрашивать было незачем: полоняник, попавший на Москву, крестится тут через одного, и никто по этому поводу не ходит к соправителю Великого Князя.

Восприемником стал Ощера (восприемник — крёстный отец). Он же за всё и заплатил, и сделал это, я думаю, из своих, и мне об этом не доложил.

Назвали светским именем Богданом, а во святом крещении Феодотом.

Именем этим тут крестят найденных, приблудных и чужих, и попу оно пришло в голову само собой, как самое подходящее.

А значит оно ровно то же, что значило прежнее. Абдулла — раб Божий, Богдан — Богом данный. Ему просто перевели имя на русский.

Назавтра после крестин его прошиб пот, жар упал, и он заснул в первый раз за девять дней.

Крупозное воспаление бывает ломается кризисом. я видел как он происходит на седьмой день, на девятый, иногда на одиннадцатый. Если человек его переживает, жар падает разом, за несколько часов, и больной засыпает и просыпается живым. Так было тысячу лет до меня и так осталось после.

Он лежал девять дней. Крестили его на восьмой. И в итоге двор увидел, что на второй день после крещения он начал выздоравливать. Я на это ничего не сказал, да и не собирался.

Семнадцатого декабря я велел его привести.

Привёл Тучко. Довёл до двери, впустил и остался снаружи, потому что я так велел.

Он вошёл и стал у порога. Очень худой. За три месяца болезней от него остались кожа да кости. Одет он был в чужое: рубаха с плеча кого-то покрупнее, зипун, шуба с такими длинными рукавами, что из них торчали одни пальцы. Своей одежды у него нет и наверное никогда и не было.

Борода отросла и была неровно подрезана. Лицо я разглядел плохо, потому что он стоял против света.

— Ну что, — сказал я. — Оклемался, тридцать три несчастья?

Он понял без толмача всё, даже прозвище.

Толмача у него, кстати, нет. Оксён с нами не пошёл. Он подумал ночь и попросился обратно в улус, где у него жена и четверо детей. И я его отпустил. Значит, три месяца Богдан пролежал один посреди русской речи и слушал её с лавки.

— Оклемался, государь, — сказал он.

Сказал медленно, разделяя слова, но сам.

И тут же опустился на колени, а с колен лёг лицом в пол, так на Руси не кланяются даже Великому Князю.

Я знал, зачем он это делает. Он был уверен, что я его вылечил.

— Встань, — сказал я. — Ты мне полы не мети.

Он поднялся и стал говорить дальше то же самое: что будет служить, что жизнью обязан и что государь его от смерти поднял и что он этого не забудет.

Говорил он это по-русски, но русского на такую речь у него не хватало, и он подбирал слова, и от этого выходило ещё длиннее.

Я слушал и его слова меня тяготили. И дело было не в благодарности. Меня коробило то, что человек благодарит за шутку. Я пошутил у постели умирающего, пошутил чужой шуткой из чужого века, и он взял её как приказ и исполнил.

Я дал ему кончить и спросил другое.

— С чего начинать?

Он остановился, постоял, глядя мимо меня, и я решил, что он не понял вопроса, но ошибся.

— С воды, государь, — сказал он.

Дальше я перешёл на татарский, потому что по-русски мы бы просидели до утра.

Язык этот при московском дворе не диковина. Тут стоят служилые царевичи со своими людьми, тут ходят послы и толмачи, тут третий век платят выход и третий век читают ярлыки. Кто ведёт дела, тот его знает.

Великого Князя Иван Васильевич учили ему с семи лет. Язык остался в голове, как остались посадка и лук.

Тучко за дверью не понимал ни слова. Ему было слышно, что государь говорил по-татарски с полоняником, и долго, и это всё, что он понял.

Когда Богдан заговорил, его как подменили. Стоял у порога болезный, кланялся в пол, тянул слова. Заговорив о своём деле, он выпрямился и стал отвечать коротко, по одному предмету за раз, и ни разу не сбился.

— Вода у вас встаёт, — сказал он. — Надолго?

— С Николы до Егорья. Полгода.

— Тогда работа идёт с большой воды и до заморозков. Полгода в году, и больше не выйдет. Зимой ничего не будет.

— Ты это откуда взял?

— Из окна смотрел, государь.

Потом он полез за пазуху, достал он свёрток и подал его мне обеими руками.

Свёрток был из бересты. Полосы аршина в поларшина, прошпаренные и обрезанные, штук восемь, и связаны