Иван Великий 2 - Михаил Шерр

старец в пустыни. Это управляющий хозяйством в четыре уезда, с деревнями, варницами, мельницами, тяжбами и своими холопами. И он не только сетки перебирает, но и часто плетет узелки на веревках для счета и делает зарубки на деревянных счетных палочках.

Вклад внесли при нём. Афанасий посмотрел на мошну и не притронулся к ней.

— Вклад приму и в синодик запишу, — сказал он. — А ты мне про стога всё равно ответь.

— Отвечу.

— Четыре грамоты я тебе писал, государь.

— Пять, отче.

— Пятую владыке, — он поднял на меня глаза, — она не тебе.

— Тоже мне.

Он помолчал, кивнул и убрал руки со стола.

— Ну хорошо, коли так.

И дальше говорил уже как хозяин, а не как проситель, и говорить стало легче, потому что не не жаловался, а перечислял.

Обитель вся деревянная, кроме собора: ограда, кельи, житницы и конюший двор. Горело здесь дважды на его памяти, один раз почти до половины.

Сено к концу ноября у него поставлено в двенадцать стогов, и стога стоят за оврагом, потому что ближе места нет. Сена этого хватает до Егорьева дня, и если оно сгорит в ноябре, то к марту начнёт падать скотина, а скотины у обители сто двадцать голов.

Люди мои палят там же, за оврагом. И больше здесь им палить негде.

— В октябре занялось от них дважды, — сказал Афанасий. — Оба раза отбили. Второй раз отбивали до полуночи, и монахи мои по пояс в снегу таскали воду.

— Отчего до полуночи?

— Оттого что они на ночь глядя палить взялись.

Тут возразить было нечего, и я промолчал.

— Ещё, — сказал он. — Братия ропщет, что серой тянет. Я братии сказал, что от серы ещё никто не помирал, а от татар помирали. Роптать перестали, — он повёл плечом. — Это я тебе так, чтоб ты знал, чего мне стоит.

— А сам ты как?

— А я, государь, полста лет ладаном дышу. Мне сера не помеха.

Он подумал и сказал главное.

— Я не жалуюсь, государь. Я говорю, чего мне надобно.

Надобно ему было вот что. Место под пальбу отвести раз и навсегда, и отвести не там, где сено. Ниже по реке, под яром, есть выемка, и стреляй в неё хоть до Пасхи.

Не палить от повечерия до обедни. Ночью в обители спят, а больные и старые не спят и от каждого выстрела встают. При всяком огне держать караул со своими людьми, с бочками и баграми. Не монастырскими, это уже становится достаточно накладно. За всякую потраву платить.

Я ответил сразу же, что так всё и будет, это на самом деле очень разумно.

Он позвал подьячего и служку, который принес чернильницу, и всё это записали при нас в две руки. Писал монастырский подьячий, а с моей стороны Антип, потому что писать больше было некому.

Писал он медленно и помогал себе языком. Афанасий поглядел на него и ничего не сказал.

Взамен обитель кормит моих людей по будням и даёт лес на уголь с ближней делянки. Считать уголь будем по возам, а не на глаз.

И уже у двери, когда я поднялся, он сказал то, ради чего, я думаю, и писались пять грамот.

— И мастера ты от меня совсем не забирай.

— Не забираю.

— У него другое паникадило не долито, — сказал Афанасий. — Второй месяц не долито. Он его начал, форму сделал, воск вытопил, а как ты ему свои трубы велел, так он к паникадилу и не подходит.

— Дольёт.

— Ты ему скажи.

— Скажу.

Вот и весь разговор, и стоил он двадцати рублей и половины дня.

Я шёл от него по переходу и думал о том, что сейчас случилось.

Я приехал сюда думая, что буду мириться, но делать этого не пришлось. Мне выкатили счёт, он был подробный и справедливый, и по нему я заплатил. Но за это получил право стоять здесь дальше и стоять годами. А не до весны.

Изба стояла за оградой, ниже по реке, на монастырской земле, саженях в двухстах от ворот.

Внутрь ограды огневое дело не пустили бы никогда, и правильно бы сделали.

Двор был обнесён тыном, и на воротах сидел сторож, старик Влас, который нас не узнал. Он вышел, стал посреди дороги и спросил, кто едет. Ощера начал багроветь, но я его опередил.

— Правильно спрашивает, — сказал я. — Влас, я еду, Иван Васильевич.

— А, — виновато протянул Влас. — Ну проезжай.

Двор был тесный, вытоптанный до земли и чёрный от угля. Стояли две избы, длинный навес на столбах, сарай, поленницы в два ряда и колодец. Из-под навеса шёл дым и стук, и стучали в четыре молота, вразнобой.

Митрей вышел на крыльцо, вытирая руки, и за ним вышли ещё двое, и все трое встали и поклонились. Антип слез с саней и пошёл было к ним.

— Антип, — остановил я его. — Поди сюда.

Он подошёл. Я взял его за ухо и отвёл к стене избы, к поленнице, и держал крепко, потому что стервец дернулся, как бы пытаясь вывернуться.

Двор смотрел. Двенадцать человек побросали работу и смотрели, и никто не удивился. Государь взял за ухо дворового парня, за которого сам же и отвечает. Удивился один Юрий и стал улыбаться.

— Что ты девке говорил? — спросил я.

— Какой девке, государь?

— Онисимовой. Кожевника с-под горы. За которую тебя били.

— Не помню, — попытался юлить Антип.

— Помнишь, ты всё помнишь. Говори слово в слово.

Он посопел и начал говорить ровным голосом, без выражения, как читают роспись:

— Свет ты мой ясный, я как тебя у колодезя увидал, так и сон потерял. Ем не в еду и пью не в питьё. Ночью лежу, в потолок гляжу, а вижу лицо твоё. Пожалей ты меня, либо вели помирать, иного мне не надобно.

И замолчал. Во дворе стало очень тихо. Я отпустил ухо и обернулся. Иван Дмитрич Руно стоял у саней и смотрел куда-то в сторону.

— Это ты где слышал? — спросил я.

— У поварни, государь, — сказал Антип. — Иван Дмитрич говорил.

— Когда?

— На Покрове. Вечером.

Кто-то у горна хрюкнул и заткнулся. Руно не сказал ничего. Он умный человек и понимал, что любое слово сейчас будет хуже молчания. Я повернулся обратно к Антипу.

— А ещё что ты ей говорил?

— Ничего, государь.

— Антип.

Он молчал.

— Антип, — повторил я с нажимом.

— Что я государев человек, — сказал он.

— А ещё?

Он молчал дольше, но потом нехотя ответил.

— Что у нас тут огненный бой и что таких ручниц нигде нету.

Вот тут я перестал играть.