Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Летом можно поставить привод от воды, и я про это думал. Но зимою вода в наших краях замерзает.

— Сколько за день проходите?

— Один. Ежели с утра, то полтора.

— Людей мало?

— Людей хватает, государь. Ворот один.

Второй ворот они сделают к Рождеству. Третий уже некуда ставить, просто тесно.

Замок был фитильный, со змейкой.

Змейка это рычажок, изогнутый крючком, в который зажат тлеющий фитиль. Жмёшь снизу на спуск, змейка идёт вниз и опускает фитиль на полку с затравочным зельем. В Европе такая вещь известна лет двадцать, а на Руси сих пор совали фитиль рукой.

Замок делает один человек. Замочник Прон, пришлый, из Ярославля, лет тридцати, который молчит и работает.

Один, на всю избу один. И он делает замок за полтора дня, если не отвлекать. Если отвлекать, то может только за три.

Вот моё второе узкое место, и оно хуже первого, потому что ворот можно поставить второй, а замочника второго взять сейчас негде.

— Ученика ему дал?

— Дал двоих, — сказал Митрей. — Один уже сбежал.

Ложейник Сенька, парень лет двадцати, режет колоды из берёзы. Колода — это то, во что вкладывается ствол и что берётся в руки. Приклада, как его знают в моё время, тут ещё не придумал никто, и приклад у нас свой, и придумывал его я, и получился он неуклюжий, но плечо держит. Сенька работает быстро и весело и всё время что-то напевает.

Пули двух видов и обе резаны по кружалу. Свинец покупной, ганзейский, идёт через Новгород и стоит дороже, чем должен.

Порох или зелье как говорят сейчас и будут говорить еще долго, у Прокши. Он с ним стоит отдельно, в сорока саженях, и кругом ничего нет. Это моё распоряжение и оно наверное единственное, которое здесь не вызывает вопросов и никем не оспаривается.

На стене висит доска, и на ней мелом написаны размеры.

Писал Антип. Почерк кривой, буквы разной высоты, и слово «длина» написано через ять неправильно. Но самое главное что написано.

Полгода назад на Москве не было ни этой доски, ни размеров, ни человека, который умеет их записать.

Готовые изделия стояли в дальнем конце навеса, в козлах, рядами.

Я подошёл и стал считать. Тридцать шесть, а отковано сорок два. Шесть отложено в переделку: три раздуло на пробе, у двух повело шов, один не принял стержень.

Тридцать шесть принято, оложено, с замком и с клеймом.

Я взял одну затем вторую и третью, наугад из разных рядов. Приложил кружало к одной, потом ко второй и третьей. Оно на всех село.

В августе, в Твери, мне вынесли три ручницы из городского наряда. Три разных изделия, у каждой свой канал, своя колода и свой угол прута под мышку. А замка ни у одной. Тут же стояло тридцать шесть одинаковых.

Юрий взял одну, повертел, приложил к плечу, повёл стволом. Он ничего про них не знал, но держал правильно, потому что оно само так берётся.

— Тяжёлая, — сказал он.

— Двадцать фунтов.

— А стреляет?

— А вот сейчас и поглядим.

Под яр пошли шли все. Место было хорошее. Река делала поворот, берег обрывался саженей на пять, и в обрыв упиралась ровная выемка, и позади неё стоял голый обрыв, в который уйдет всё, что мимо. Плетни поставили на пятидесяти шагах, набив их соломой.

И тут своё слово сказала зима. Я про это знал заранее, но знать это одно, а стоять на морозе с фитилём в руке совсем другое. Фитиль на морозе тлеет вяло. Его надо раздувать, и раздувать всё время, и держать его надо в стороне от полки, иначе искра на порох сядет раньше времени.

Ветер сдувает затравку с полки, которая открыта сверху, а зелья на ней насыпано с напёрсток, и половину этого напёрстка уносит, покуда ты целишься.

Полка сыреет от дыхания и снега, от того, что человек её накрывает рукавицей, а рукавица мокрая.

Рукавицу надо снимать. Голой рукой на таком морозе работаешь недолго, а работы там много: насыпать, забить, притоптать шомполом, подсыпать на полку, взвести змейку.

Стреляли по десять человек в ряд, четырьмя рядами. Считал Антип, вслух, и сразу же кричал, у кого осечка.

Осечка это когда фитиль сел на полку, а выстрела нет. Зелье на полке вспыхнуло, а внутрь не пошло когда или фитиль погас, или полка отсырела. Тогда стоишь и снаряжаешь всё сначала, а на тебя в это время едут или бегут, а то и вообще осыпают стрелами.

Я знал наперёд, сколько их будет. Одна на шесть или семь.

Их оказалось девятнадцать на сто двадцать. Чуть больше шести и это лучшее, что есть сегодня на свете.

Юрий отстрелялся в третьем ряду. Ему показывал Митрей, и показывал два раза. На третий Юрий сказал, что понял.

Он насыпал, забил, подсыпал, взвёл. Приложил, постоял и дёрнул спуск.

Ударило коротко и очень громко, и его качнуло назад, и дым пошёл ему прямо в лицо, потому что ветер стоял слева.

Он опустил ручницу и стоял, моргая. Лицо у него было чёрное с одной стороны.

— Ну как? — спросил я.

— Гремит, — ответил немного ошарашенный Юрий.

Плетень стоял целый. Он взял вторую ручницу, и она дала осечку. С третьей Юрий пробил солому у левого края, в двух пядях от середины.

На пятидесяти шагах в человека это попадание. Он отдал ручницу, отошёл ко мне и стал вытирать лицо снегом.

— Брат, я за то время, покуда её набивают, десять стрел пущу. И все десять положу.

— Положишь, — сказал я.

— Так на что оно тогда?

Вот это и есть настоящий вопрос, и задал его шестнадцатилетний мальчишка всего лишь через четверть часа знакомства с делом, над которым я сижу четвёртый месяц.

— На то, — сказал я, — что тебя стрелять учили с шести лет. И отца твоего учили с шести, и деда. Ты за лук взялся почти сразу же как на коня сам сел. И таких, как ты, у нас в земле хорошо если тысяч пять.

— Ну и что?

— А я этому любого мужика выучу за месяц. Любого. Который сохи не бросал ни разу.

Юрий подумал.

— За месяц? — с сомнением в голосе сказал он.

— За месяц.

— Не выучишь, — Юрий сказал твердо как отрезал.

— Поглядим, — сказал я.

Он больше ничего не сказал, и я тоже, и мы с ним остались при своих. А решать его предстояло