Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Выехали, когда начало темнеть, а сейчас это начало в третьего.

Мёд взяли у ключника: два туеса тёмного, гречишного, с бортей за Кожуховом. Один жене, другой матери. Пряников в обители не пекут, и за пряниками надо было заезжать под гору, на торг у Кожевников. Туда же, где двор Онисима.

Я подумал об этом уже в санях и решил, что заеду.

Митрей проводил до ворот и у ворот сказал:

— Государь. Про паникадило.

— Обязательно долей.

— Когда?

— К Рождеству. И чтоб отец Афанасий мне про это больше не напоминал.

— Долью.

Антип подал мне доску, ту самую, с мелом, перевернув её чистой стороной.

На чистой стороне у него были записаны сегодняшние результаты. Выстрелов сто двадцать, осечек девятнадцать. В плетень восемьдесят одна.

Ниже стояло: месяца ноября в 25 день.

Я подержал эту доску в руках дольше, чем следовало. В моей науке нет ни одной такой записи ранее семнадцатого века, ни единой. Первая известная мне ведомость огневой стрельбы русского войска лежит в архиве и датирована годом, до которого отсюда двести лет. Она теперь вторая.

— Перепиши на бересту, — распорядился я. — Доску сотрут.

Глава 4

Семнадцатого декабря я вспомнил, что у меня есть бумажник.

Вспомнил не сам. Пришёл Тучко с росписью корма по дворам, и в росписи стояла строка: бесерменину, что живёт при толмачах на Ордынке, корм давать по-прежнему. Я спросил, какому бесерменину и Тучко пояснил.

Взяли его в конце августа, на той стороне Оки, вместе с кошем и ставкой. Я его забрал к себе ради одного дела. Но с сентября к этому делу не приступал никто, и первый из тех, кто не приступал, был Великий Князь.

Осень у меня ушла на избу под Симоновом, на берег и на разбор набега. Это правда, и это не оправдание. Настоящая причина другая. Он всё это время болел.

Болел он так, что к декабрю на Москве это стало предметом для разговора, и разговор доходил до меня трижды, и трижды я слушал его вполуха.

Через неделю после приезда в Москву он слёг. Началось всё с озноба. Трясло его к полудню, долго, и так, что под ним ходуном ходила лавка. Потом шёл жар, и в жару он говорил, конечно не по-нашему. Потом прошибал пот, и рубаху выжимали, а он лежал пустой и тихий.

Назавтра он был здоров. Разговаривал, ел, вставал. Но на второй день всё повторилось, и повторилось в тот же час.

Дальше оно пошло через день, ровно, по расписанию, и то, что оно шло по расписанию, пугало людей больше самого жара. Болезнь, которая приходит когда попало, для здешних дело житейское. Болезнь, которая приходит в свой час и уходит в свой, называется иначе.

Сейчас её зовут трясавица (трясавица — перемежающаяся лихорадка). Считают, что сестёр этих двенадцать, что зовут их по именам и что имена эти лучше не называть вслух. Лечат заговором, потением в бане и травами.

Я знаю, что это. Я знаю это лучше всех, кто ходит сегодня по земле.

Комар с волжских проток, или с ургенчской ямы, или с той самой поймы под Колтовом, где мы его и взяли. Сидит в человеке годами, поднимается от холода и от голода. В моё время её выводили в России двадцать лет и с трудом, но вывели. Я застал последние очаги. Хину я видел в аптечном пузырьке за тридцать копеек.

Хина растёт на дереве в Перу. Но пока в Старом Свете её нет.

До того дня, когда эту кору привезут в Европу, отсюда без малого очень много лет. Полынь, которую заваривают хоть как-то помогает, и её заваривают, потому что больше было нечего.

Отпустило само, к концу октября. Так оно и отпускает само, если человек молодой и его кормят. Он встал, отощавший вдвое, и с этого дня начиналась вторая беда.

Встав, он пошёл смотреть мельницы. Никто его не посылал. Он выспросил у толмачей, где на Яузе бьют сукно, и пошёл туда пешком, потому что коня ему не полагалось.

Спуск к воде там короткий и крутой, и в ноябре он обледенел. Сверху шёл воз с дровами. Лошадь на льду села на зад, воз пошёл боком и прижал человека к столбу у мостков.

Вытащили его быстро мужики с той же мельницы.

Ребро сломано, нога помята, ходить не мог месяц. Кости ему правил старик с Кожевников, тот самый, что правит их всей нижней слободе. Руки были целы.

Почему и зачем он туда пошёл, я это понял только в декабре.

Бумагу бьют. Тряпьё, из которого её делают, толкут в ступах, и ступы ходят от водяного колеса. Другого привода сейчас в Москве нет ни одного, кроме мельничного. А сукно валяют ровно теми же ступами и ровно от того же колеса.

Он шёл смотреть машину, которая ему нужна. Она уже тут стоит и работает.

Пролежал он после этого месяц и никому не сказал, зачем ходил на мельницу. А его никто и не спросил.

В конце ноября он встал во второй раз, и его повели в баню.

Повели с добром. Человек отлежал два месяца, оброс, и вымыть его было делом обычного милосердия.

Бани он до того не видел никогда в жизни. Он рос там, где моются в тепле и водой из таза, на камне, и пара такого не знают. Про то, что тут лезут наверх и что наверху дышать надо иначе, ему сказать забыли, а сам он спрашивать не стал.

Он полез на полок вместе со всеми (полок — верхняя лавка в бане, под самым паром).

Его сволокли оттуда без памяти. Вытащили в предбанник, вынесли на снег и окатили водой, и всё это было сделано правильно, и так откачивают тут всякого, и обычно этого хватает.

Через два дня у него опять жар, и в боку закололо, и пошёл кашель. Вот это была уже настоящая беда, и она была хуже двух первых, вместе взятых.

Воспаление лёгких истощённого человека убивает, и убивает быстро, и лечить его тут нечем совершенно. Лежал он девять дней. На пятый день его соборовали. Соборовал приходский поп и не спрашивал, крещёный тот или нет. Он решил, что человек не доживёт до утра.

К нему я тогда и пришёл.

Пришёл я вечером, и стоял недолго, и лучше бы не приходил вовсе.

Он лежал на лавке под тремя шубами, и дышал коротко и часто, и