Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

занимали четыре колонки. В центральных районах открылись сотни ресторанов, подающих пирамиды из паштета и птицы. «Капуцин» на улице д’Ангулем, «Риш» на Бульваре, «Роше де Канкаль» на улице Монторгей, кафе «Риньи» на набережной Четырех Наций – все это были известные названия. Кафе, лимонадные, кафе-мороженое и рестораны с громкими именами росли как на дрожжах. Все они были роскошно украшенными. «Тортони», «Веллони», «Кафе де Фуа», «Корраца»… В некоторых кафе предлагались развлечения. Особенно стоит отметить кафе-мороженое «Фраскати», основанное неаполитанцем Гарчи. Его фасад был длиной 170 метров и выходил на бульвар Монмартр и улицу де ла Луа (в конце улицы Ришелье). Там были казино, бальный зал, шикарное кафе и терраса, где часто сидели мадам Тальен и многие другие элегантные дамы. Пале-Рояль стал раем для торговли и гастрономии; под его сводами открылись кулинарии и кондитерские, и люди выстраивались в очереди, чтобы их обслужили. У некоторых забегаловок была дурная слава: там сновали девушки с очень «глубоким декольте» и высокими прическами, обмахиваясь веерами. Проституцию лишь слегка прикрывали, а мошенники высматривали среди публики простаков или иностранцев.

После принятия закона в 1792 году брак превратился в договор, который можно расторгнуть, в простую формальность. А развод упрощался благодаря очень размытой формулировке – «несовместимость характеров»

И, разумеется, чаще, чем когда бы то ни было, люди играли. Играли в салонах и притонах, в которые Поль Баррас приказывал отправлять полицию с облавами, на улицах прямо на земле – многие игорные дома стали центрами шпионажа. В Пале-Рояль стекалась разношерстная публика – мужчины, которые были закоренелыми игроками. Еще в период революции прелестница мадам де Сент-Амарант царила в Клубе искусств, в котором с присущим ей остроумием и грацией принимала заискивающих перед ней завсегдатаев. Она была дамой не первой молодости, но, будучи истинной парижанкой, умела обернуть очарование себе на пользу, – в период террора ее гильотинируют, обвинив в том, что она «вела изнеженную жизнь, состоящую из развлечений»! В доме № 129 на улице Пале-Рояль был игорный дом, который держал Декарье, бывший офицер королевской гвардии: в день годовщины смерти Людовика XVI, чтобы попасть в зал, нужно было прийти в трауре. На улице Оноре за столом царила женщина, гражданка Лорин; там часто можно было встретить актрису мадмуазель Рокур. Повсюду играли в «бульот», в «тридцать одно», «кадриль», бильярд, «трик-трак». Карточная игра «бульот» не сильно отличалась от современного покера: игрок получал запас фишек или денег, который называли «погребом». Из него делались ставки: «погреб» пустел, когда не оставалось запасов, но его можно было «заполнить», взяв у кого-то в долг! Порой игроки теряли колоссальные суммы – в игорных залах на верхних этажах даже ставили решетки, чтобы несчастные проигравшие не бросались из окон!

Н. Ноде. «Публичный дом в период Директории». Около 1795 года

Доступные сердца и тела

Период Директории (1795–1799) был временем беззаботности и развлечений для счастливых и состоятельных людей. Париж завоевал титул столицы веселья, роскоши и легкомыслия. Обязательства, налагаемые браком, совершенно не подходили гражданам и гражданкам, отвергнувшим любые формы рабства. После принятия закона в 1792 году брак превратился в договор, который можно расторгнуть, в простую формальность. А развод упрощался благодаря очень размытой формулировке – «несовместимость характеров». Влюбиться, пожениться, разлюбить и развестись: в 1793 году в Париже было объявлено 1690 разводов, в следующем году – 2400, при населении в 700–800 тысяч человек. В последующие годы цифра снизилась. Некоторые женщины за пять лет сменили по пять мужей.

Можно ли было проявлять «любопытство» по отношению к мужчине? Дамы поглядывали в свои лорнеты в театре, устраивали случайные встречи на прогулках, не ждали признания в любви, а договаривались о свиданиях, чтобы потанцевать в саду. Любовь походила на каприз, а брак стал своего рода новым развлечением. В газете «Обозрение» (Le Moniteur) от 27 декабря 1796 года появилась петиция, направленная в Совет пятисот гражданином, который, женившись на двух сестрах, просил разрешения жениться и на своей теще. Люди больше не нравились друг другу? Они разрывали отношения законно, а острословы называли это «совершить таинство прелюбодеяния». Развод оформлялся в муниципалитете, для него достаточно было подписи; когда бывшие супруги встречались на прогулке, они дружелюбно приветствовали друг друга и тут же забывали. Идеальное равенство: каждый мог отвергнуть супруга или супругу.

Для мужчин и женщин, которым трудно было найти вторую половинку, один ловкий гражданин по фамилии Лиардо выдумал открыть «кабинет доверия» в домах № 83 и 106 на улице Тиксандери. На карточках записывали желания и требования, характер и качества молодых людей, чтобы потом показывать другим клиенткам. Газета «Индикатор браков» (Indicateur des mariages) объявила, что «в Республике есть свободные сердца». Убедившись в успешности предприятия, Лиардо увеличил число кабинетов, открыл пансион для незамужних девушек и трижды в неделю устраивал балы и концерты, где они могли встретить воспитанных, по возможности состоятельных кавалеров. Понятие супружеской морали размывалось среди плодотворной торговли, вызывая возмущение ряда старых ученых: «Вы устроили во Франции рынок человеческой плоти!» – кричал Дельвиль с трибуны Национального конвента. «Рынок девственниц», – вторил другой. Свобода превратилась в распущенность.

Даже суровыми зимами женщины едва прикрывались теплыми тканями: на голые плечи накидывали «шаль» – трофей, привезенный из египетской кампании, – красиво ее драпируя

Тереза Тальен и Жозефина Бонапарт – законодательницы мод

Развлечение было единственным законом, правившим столицей, а смелая мода добавляла пикантности любовным заигрываниям. Эмансипация в одежде была обязательной частью программы – дамы носили облегающие верх платья с полукруглыми вырезами, прозрачные и струящиеся туники из газа и муслина; вдохновение черпали из греческих или римских образов, но главным было раскрыть изящное тело, обнажить руки, ступни и ноги, открыть плечи. Острословы усмехались: «Спасибо моде, / достаточно надеть сорочку. / Ах, как удобно! / Сплошная выгода». Ушли в небытие панье[65], корсеты, накрахмаленные наряды дам прошлого, отныне люди больше раздевались, нежели одевались. Тогда в моду вошла беременность, и ни одна женщина не показалась бы на публике, не достигнув «середины срока»! Мервейёзы выбирали платья, похожие на одеяния богини Флоры, туники, как у Цереры, узкие прямые платья с разрезом до талии или на спине, драпировку в стиле Дианы, когда складки ткани удерживала камея, а также лифы со шнуровкой, открывающие грудь, украшенные цветами, эгретками, перьями, лентами, шлейфом, пайетками… Продавщицы безделушек оказались на коне, они придумывали удивительные убранства, а ювелиры продавали жемчуг, бриллианты и золотые кольца, чтобы надевать на руки, лодыжки, пальцы рук и ног: драгоценности превратились в дорогие гарнитуры из 10 или 15 предметов, от гребня-диадемы до пряжки для пояса. Больше всего ценилась экстравагантность. Прекрасная мадам Тальен появлялась в «Опере» так: на пальцах ног желтели золотые