Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

Дж. Х. Линч по рисунку А. Е. Шалона. «Мария Тальони», начало XIX века. Библиотека «Оперы»

Никогда еще театры не были настолько переполнены, как в XIX веке; хотя актеры и страдали от религиозной изоляции, они оставались одними из самых популярных людей в Париже. На похоронах мадмуазель Рокур 17 января 1815 года катафалк сопровождали 15 000 человек, но при этом священник церкви Сен-Рош не разрешил внести гроб в церковь. Люди изо всех аплодировали мадмуазель Мар, мадам Дорваль, великому Фредерику Лемэтру, Фанни Эльслер, мадмуазель Тальони или мадмуазель Рашель, с интересом следя за их амурными связями. В период Июльской монархии, а потом – Второй империи театры срывали аншлаги, а провинциалы садились на поезд, чтобы поехать на спектакль в Париж. Опера-буфф была большой новинкой в то время. Показывали безжалостные пародии на великие произведения, к большому удовольствию публики. В 1858 году люди стекались в театр «Буфф-Паризьен» и аплодировали там Оффенбаху и Ортанс Шнейдер, блистающих в опере «Орфей в Аду», где показывалась карикатура на Античность. У каждого театра был свой имидж: в некоторые из них, как, например, в «Амбигю-Комик» или «Ла Гете», ходили простолюдины, в «Водевиль» захаживала мелкая буржуазия, но все чаще люди в зале перемешивались и смеялись вместе.

Опера-буфф была большой новинкой в то время

Народ справлялся с политическими кризисами, ища покровительства сильного человека. Но хотя он с удовольствием слушал речи, предвыборные выступления вызывали у французов скептицизм, а он подталкивал к легкомыслию или насмешкам. Так, в кровавые месяцы с февраля по июнь 1848 года напуганные парижане бежали из столицы, но уже с октября театры вновь открылись, в «Оперу» съезжались постоянные зрители, а авторы театральных обзоров веселились от души, позабыв о недавних жертвах. Молодых гвардейцев, этих парижских пареньков с зелеными эполетами и в красных фуражках, считали героями. Их шуточно изображали в театре «Варьете», а социалистов – «любителей общности имущества» – высмеивали в «Водевиле»! В Палате депутатов в июне 1850 года Алексис де Токвиль с горечью говорил, что «все скорее играют во Французскую революцию, нежели пытаются ее продолжить. <…> Все это кажется мне печальной трагедией, которую разыгрывают провинциальные актеры» («Воспоминания»). Максим Дюкан подчеркивал это политическое легкомыслие, которое появилось отнюдь не накануне. Когда в феврале 1804 года был раскрыт заговор XII года (дело Кадудаля), был отдан приказ закрыть все ворота столицы, а улицы и дома обыскивали в поисках заговорщиков. Но Париж вовсе не был встревожен, людей волновали только традиционные променады до Лоншана: как же поступить, если ворота де л’Этуаль окажутся закрыты? В апреле 1871 года столицу раздирала борьба между коммунарами и версальцами, но любопытные буржуа поднимались по склонам Монмартра и добирались до знаменитой батареи: болтали с артиллеристами и за несколько франков добивались разрешения поджечь фитиль у заряженного орудия. Зачем? Чтобы поиграть в солдатиков и похвастаться тем, что выстрелили из пушки! (Дюкан, «Париж, его органы, отправления и жизнь во второй половине XIX века»).

Луи-Леопольд Буальи. «Эффект мелодрамы», 1830 год. Музей Ламбине, Версаль

Франц Ксавер Винтерхальтер. «Императрица Евгения в окружении фрейлин», 1855 год. Компьенский дворец, Компьень

Уличные развлечения

Французы любили все, что могло преобразить повседневную жизнь. Зрелища начинались с улицы, где непрерывно звучал концерт шарманок. Люди толпились вокруг перевернутого экипажа или глазели на тонущую кошку, шли по пятам за проходящим полком, восторгались кортежем принцессы Елены Мекленбург-Шверинской, прибывшей в Париж в 1837 году, чтобы выйти замуж за герцога Орлеанского, аплодировали уличным музыкантам и певцам.

Быть горожанином означало выходить из дома, садиться за столик в кафе, делать покупки; перед глазами постоянно мелькало новое зрелище. Миссис Фрэнсис Троллоп, которая была в столице весной 1835 года, описывала в дневнике «веселое волнение» парижской толпы, которое сравнивала с унылыми улицами Лондона, и разглядела в этом признак всеобщей праздности: в Париже «гораздо больше людей, относительно всего его населения, которым в этом мире нечем больше заняться, кроме как развлекать себя и других».

Сменяющие друг друга режимы старались, насколько это было возможно, сделать городской пейзаж ярче, чтобы повысить свой престиж

Изменения в городе и расширение улиц подталкивали к прогулкам, которые длились до поздней ночи благодаря тому, что были установлены уличные фонари. Сменяющие друг друга режимы старались, насколько это возможно, сделать городской пейзаж ярче, чтобы повысить свой престиж: в праздничные дни начали подсвечивать Триумфальную арку; на украшенных флагами аллеях Елисейских полей каждое дерево пестрело гирляндами, а фейерверки осыпали город ливнем огней. Парижане наслаждались красотой своих проспектов, блестящими витринами ресторанов и магазинов и без устали любовались элегантными дамами, которые были законодательницами моды. Зеваки толпились на Северном вокзале, чтобы посмотреть парад участников «Компьенских серий» и рассмотреть наряды гостей Наполеона III, едущих в императорскую резиденцию. С мая по ноябрь 1855 года они бежали на Всемирную выставку в поисках новинок. Когда их тянуло к природе, они прогуливались вдоль Сены или по аллеям Булонского леса. Разразилась гроза? Люди прикрывались платками и, как дети, «мчались под деревья, чтобы найти укрытие: в Париже забавляются над всем, смеются над дождем, хохочут на праздниках» (Э. Золя, «Этюды о современной Франции. Хроники и полемика». Études sur la France contemporaine, Chroniques et Polémiques, 1875–1880). Кроме того, улицы были полны очарования весной, когда парижанки торопливо шли по своим делам; от них пахло сиренью, а сами они походили на букеты цветов; они носили юбки с крупными складками и круглые фартуки, украшенные экстравагантными бантами. В моде были клетчатые ткани, но молодые женщины изобретали украшения на свой вкус, так что все выглядели по-разному. Если на тротуарах было грязно, они приподнимали юбки и демонстрировали белые чулки – очаровательное зрелище, которое радовало прохожих.

Что касается молодежи, то она оккупировала Латинский квартал. По словам Золя, она мало занималась учебой – лишь треть студентов усердно посещала занятия, – но была наделена обманчивым глянцем: «Парижский студент рассуждает обо всем, он засыплет вас красивыми фразами. Это потому, что он читает романы, газеты и книги, о которых много говорят». Женщины кружили студентам головы; они ухаживали за внешностью, переодевались несколько раз в день и обожали шуршание платьев так же сильно, как и республиканские идеи. Чем же занимался студент? Ничем. И все же у него не было ни одной свободной минуты. Не было иной более пустой, но в то же время насыщенной жизни. «Нехватка уважения – вот основная характеристика этого поколения, – заключил Золя. – Может быть, оно не хуже любого другого, но, без