Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

манто «из искусственного меха и причудливых шляпках» (А. Варно) и высоко поднимали ноги, задрав юбки. Сад, окружавший ла Галетт, был так же популярен, как и сам бал. Там были обвитые зеленью беседки, качели, карусели с лошадьми, тир. Случались потасовки и даже насилие. Именно там дебютировали танцовщицы Ла Гулю, Грий д’Эгу, Ла Мом Фромаж. В 1898 году сыновья владельца Дебре, мельника, которые были более предприимчивыми, чем отец, решили превратить ла Галетт в роскошный бальный зал и обновили его интерьер. Они снесли галереи и обшили стены зеленой сеткой, а затем открыли Мулен, пригласив весь парижский свет, сумев привлечь новых элегантных клиентов.

Бал мог стать также поводом поразвлечься за городом. Люди отправлялись на берега Сены или Марны. Не было нужды уезжать слишком далеко. Район Терн тогда находился за городом, и там Жюльен Дурлан в 1812 году поставил посреди рощицы деревянную площадку и несколько столиков: по воскресеньям семьи приходили туда пообедать в тени беседок, принося в корзинках традиционную холодную телятину. Под музыку веселого оркестра там кружилась молодежь из Терна и Нейи, и парни спорили из-за симпатичных девушек. Случались потасовки, оскорбления сыпались градом, но сам Дурлан запросто мог пошутить и смешил своих клиентов. Когда пригородные коммуны вошли в состав Парижа, это место тоже модернизировали; национальная дорога превратилась в авеню Ваграм, а кабачок, открытый в 1830 году, в 1850-м превратился в большой зал с колоннами и статуями, ярко освещенный люстрами и газовыми канделябрами: бал Дурлана стал балом де л’Этуаль, который позже станет балом Ваграм. Это был очень популярный бал, туда ходили и богатые клиенты, а по воскресеньям – «домашняя прислуга»: горничные, служанки, посудомойки, кухарки, одетые в нарядные платья. Их вели под руку удалые кавалеры: официанты, ремесленники и торговцы всех мастей. Веселье, любезность и развлечения были неотъемлемой частью бала. И, наконец, самый знаменитый из всех парижских балов – бал Мабиль, который почти полностью затмевал конкурентов. Он начался в 1831 году как скромная площадка недалеко от Елисейских полей, а затем стал популярным благодаря канкану. Там была длинная галерея, украшенная вьющимися растениями и освещенная газовым светом, она выходила в сад. В центре находился киоск, похожий на китайский павильон, в котором играл оркестр; искусственные пальмы, на которых висели газовые шары, окружали сад и столики, спрятанные в рощицах. Большой навес служил укрытием на случай дождя. В течение 20 лет на балу Мабиль собирались звезды финансового, художественного и политического мира и аплодировали там всем знаменитым танцовщицам того времени: Ригольбош, Селесте Могадор, Королеве Помаре.

Новая лестница универмага Бон Марше. Гравюра, около 1870 года

Мещанки, будучи хорошими хозяйками, поддавались компульсивному желанию купить наряд и украшения

Когда закрывался один бал, открывалось десять новых: студенческие балы, балы художников, врачей и многие другие. Некоторые предприниматели проявляли большую фантазию, изобретая новые развлечения. Парижане танцевали, но легкомыслие не могло никого обмануть. Они знали, что скоро все забудется и только одно может помочь перенести тяжелую рабочую неделю: в условиях все более регламентированного времени и разделения задач на части субботний бал превращался в драгоценный момент, когда можно побыть беззаботным и кружиться под звуки оркестра.

Новая земля изобилия, большие универмаги

Приход индустриальной эпохи не помогал поддерживать легкомысленное настроение. Исключение составляла лишь горстка богатых бездельников. Рабочий день в 1848 году длился 12 часов, и это время должно было быть продуктивным. Сделать карьеру, увеличить прибыль, исключить простои – в этом мире постоянного давления куда бы могло вклиниться легкомыслие? Буржуазное восхваление приложенных усилий и полученных заслуг вытеснило беззаботность. В коллективном сознании труд делал человека сильнее и даже мог принести счастье. Конечно, у народа оставалось право на отдых, он развлекался на балах, но его праздность, расточительство, распутство и даже анархия вызывали страх. Так что даже досуг подчинялся строгим правилам. Заголовок статьи Поля Лафарга, зятя Карла Маркса, «Право на леность» (1883), в которой оно и отстаивалось, а также осуждался отупляющий труд пролетариев, вызвал враждебность у фабрикантов и синдикалистов. Тщетны были утверждения о том, что Бог, потрудившись шесть дней, дальше отдыхал вечность, тщетны были цитаты из Вергилия, воспевающего праздность в «Буколиках». Лафарг мечтал о homo ludens, свободолюбивом человеке в спокойном и воздержанном обществе. Но его идеи не отвечали духу времени, и даже самые скромные требования – один выходной в неделю, восьмичасовой рабочий день и равная оплата труда для мужчин и женщин – остались почти не услышанными.

И все же легкомыслие для разных полов означало разные вещи. Оно считалось пережитком Старого режима, его резко осуждали, если замечали в поведении людей светских и бездельников, которые посвящали жизнь пустякам, дабы победить скуку. С другой стороны, для женщин из средних классов легкомыслие стало своего рода эстетической ценностью в ситуациях, когда первичные повседневные потребности уже удовлетворены: красиво наряженная женщина составляла букеты или вышивала подушечку, пробовала себя в развлекательных искусствах. А ее легкомыслие было свидетельством успешности мужа; в обязанности хозяйки дома входило и кокетство. Колумнист Жюль Жанен описывал такую женщину снисходительно. Она делала покупки, вся погруженная в настоящий момент, внимательно ощупывала ткани и просила продавщиц выложить товары на прилавок:

«Она выбирает из тысячи вещей, примеряет одну шляпку за другой, добавляет и снимает цветок, придумывает наряд из простой газовой или же богато расшитой ткани и спустя четыре часа такого труда нагружает посыльного коробками, а сама садится в экипаж, чтобы вечером украсить себя этими пустяками».

Афиша универмага Бон Марше, около 1910 года. Музей Карнавале, Париж

В середине XIX века одновременно с повышением уровня жизни появилась новая развлекательная практика, которая затронула широкий спектр женского населения. В прошлом веке писательница Марсель Тинэр красиво назвала это явление «магазиноманией», имея в виду походы по универмагам. Тогда началась торговая революция, которая заменила собой искусство жить. Что можно было найти в этих торговых дворцах? Все и даже больше: вещи, ткани, безделушки, мелочи, которые на самом деле были бесполезными, но их символическая ценность росла пропорционально потраченным на покупку средствам и времени. Мещанки, будучи хорошими хозяйками, поддавались компульсивному желанию купить наряд и украшения. Не то чтобы наряды сами по себе были чем-то легкомысленным, но они почти всегда являлись признаком того, что их хозяйке нужно выделяться в обществе. Покупки отныне занимали краеугольное место в распорядке парижанок. В это время перемешивались удовольствие и долг, и процесс захватывал женское внимание целиком. Клиенток приглашали провести в универмаге целый день: ведь перед покупкой нужно сравнить товары, примерить, пройтись по ярко освещенным отделам, заглянуть и в другие большие магазины,