Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

А. Провост. «Ресторан “Клозери де Лила” и сад Бюлье в Париже», около 1850 года. Гравюра, Берлин

Ничто не могло остановить бурлящую волну молодых людей, ищущих удовольствий и развлечений. Они бросали вызов даже самой смерти. 29 марта 1832 года в Париже началась вспышка холеры, унесшая за три месяца жизни почти 20 000 человек. Но в тот день светило солнце, люди танцевали, потому что наступил праздник Ми-карем:

«Парижане еще жизнерадостнее танцевали на бульварах, где можно было даже увидеть маски, которые, имитируя болезненный оттенок на изможденных лицах, высмеивали страх перед холерой и саму болезнь. Вечером того же дня на публичные балы явилось больше народу, чем когда-либо раньше» (Генрих Гейне. «О Франции», письмо VI, 1834).

Веселые гуляки даже поднимали бокалы за «здоровье мадам Холеры». В то же время врач Гийом Дюпюитрен видел, как в клинику Отель-Дьё привезли целую повозку сильно больных Полишинелей, Арлекинов, девушек в костюмах Пьеро и Коломбин; некоторых из них похоронят прямо в карнавальных костюмах. Смертельное легкомыслие!

Дух разгула, чувственности, а порой и насилия пронизывал праздник, потому что вместе с весельем нарастало и число вспышек бунтов. Маскарад не мог долго скрывать нищету; у некоторых чесались кулаки, и они набрасывались на представителей власти; во дворах у официальных зданий толпы танцевали фарандолу, и еще никогда в толпе не было столько масок Робера Макера – мошенника, который смеялся над буржуазией и государственной властью! Пока что это не была полноценная подрывная деятельность, но настроение было менее беззаботным, ведь революция 1848 года оставила в умах свой след. После 1850 года под влиянием урбанизации и развития средств коммуникации характер карнавала постепенно изменился: пригородные деревни присоединились к Парижу в 1860 году, а «османизация»[74] в итоге привела к тому, что простой народ потерял популярные места для сборищ и традиции. На праздник мясников по улицам везли «Бёф гра» – большое чучело быка, и это превратилось в коммерческое мероприятие, «дотационное зрелище для народа». То же произошло со знаменитым шествием прачек из Сен-Уэна, которые ходили по Парижу в честь «праздника лягушек» в третий четверг Великого поста: каждая прачечная выбирала королеву и короля, и прачки носили ленты цвета их заведения; но костюмы становились все банальнее, балы – буржуазными, а повозки, которые провозили по улицам, превратились в основном в рекламу. Праздник все больше походил на парад во имя стимуляции торговли, нежели на милое безумство в мире, вставшем с ног на голову. Власти тщательно контролировали парады, чтобы избежать эксцессов.

Бал Бюлье был в моде; его открыли в 1847 году на месте духовной семинарии Шартре, где раньше, в 1838 году, уже открывали публичный бал, но у него была не очень хорошая репутация

Субботние и воскресные балы

«После денег танцы ныне – все, что любят или, скорее, боготворят парижане. Это страсть, всеобщая мода», – эти строки Луи Себастьяна Мерсье оставались актуальными и сто лет спустя. В течение всего года и для всего общества, от богачей до бедняков, бал становился центром развлечений в городах и сельской местности. В этот момент забывались беды и тяжкий труд. Мест, где можно повеселиться, было немало. Около 1850 года в Париже насчитывалось около 150 танцевальных заведений, а около 1870 года – 200, и на каждый бал приходила своя публика. В середине XIX века популярность кадрилей и галопов, которые танцевали по установленным правилам, померкла в сравнении с куда более вольными танцами. Люди обучились вальсу, пришедшему из германских стран, и открыли для себя грациозные фигуры, которые выписывали два обнимающихся тела; отныне они танцевали в парах, лицом к лицу, щека к щеке, и кавалеры обнимали дам за талию, двигаясь в ритме польки или мазурки. Коллективное развлечение превратилось в парное, тела стали более раскрепощенными. Церковь и целомудренные моралисты обвиняли новые танцы в том, что они чересчур возбуждают или «похожи на припадки», что люди танцуют, «прижавшись животами», что подталкивает к опасным амурным прелюдиям, которые иногда называли «флиртом». Было легко сделать первый шаг на субботнем балу; обольстители и кокетки шли на всевозможные уловки, играя в приближение и уклонение, чтобы пробудить желание и любовь. Легкомыслие было игривым; оно защищало от сильной отравы: абсента, проституции и азартных игр. Любовные отношения не подразумевали постоянство. «Говорят, ты мне изменяешь, – писал Верлен. – Во-первых, какое им дело, / Дорогая вертихвостка, что ты нарушаешь / Клятву, которую не давала?»

Анри де Тулуз-Лотрек. «Марсель Лендер, танцующая болеро в Хильперик», 1895–1896 годы. Национальная галерея искусства, Вашингтон

На балах, популярных в народе, взималась лишь скромная плата за вход, отсюда и их успех – клиенты долгое время платили «за танец»; бал у Шикара, который посещал Бальзак, стоил 15 франков. Балы-мюзет организовывали в кафе в разных кварталах, балы художников – в районе Монпарнаса или Монмартра, народные балы – в Бастилии, где все мешалось: шелковые цилиндры буржуа мелькали рядом с рабочими блузами. Андре Варно перечислил и описал многочисленные и знаменитые бальные залы, которые почти никогда не исчезали навечно, а лишь менялись в соответствии с актуальными вкусами («Балы Парижа». Les Bals de Paris, 1922). Бал Бюлье был в моде; его открыли в 1847 году на месте духовной семинарии Шартре, где раньше, в 1838 году, уже открывали публичный бал, но у него была не очень хорошая репутация. Под вывеской «Клозери де Лила, сад Бюлье» располагался вход, выполненный наполовину из гипса, наполовину из ели, в мавританском стиле, чтобы напоминать о чудесах Альгамбры. Оттуда можно было зайти в чудесный сад с беседками и качелями, где дамы без труда могли падать в обмороки на глазах кавалеров, очарованных шуршащими юбками. Бал Бюлье видывал и хохочущую молодежь, приказчиков и студентов, девушек легкого поведения, чья одежда «держалась на одних только булавках», танцовщиц и актрис, Сигаль, Розу Помпон, Зели, Селесту Могадор.

Монмартр пестрел великолепными балами: Элизе-Монмартр, Табарен, Колизей, Буль нуар, Рен Бланш, Фоли-Робер, не говоря уже о кафе и кабаре; в некоторых ресторанах на площади Пигаль танцевали не меньше, чем пили. В Фоли-Робер еще танцевали кадриль, но были также вальс, полька, шотландский танец, мазурка; по воскресеньям туда приходили семьи; в будни больше царили местные красавицы – Элиза Бель Жамб и Берта Ле Зузу, которые «распевали солдатские и матросские песни» (А. Варно). Но прежде всего существовал Мулен де ла Галетт, который сначала был пригородным кабачком, а в 1833 году превратился в бальный зал.

Там собиралась толпа; люди любили танцы ради самих танцев. Вся местная молодежь, художники, рабочие, сутенеры, мидинетки[75], приказчики, инженю в дырявых чулках кружились в такт в длинном зале, окруженном галереями. Бывали там и девицы легкого поведения, которые приходили попытать счастья в