Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

Универмаг «Галери дю Лувр» распахнул свои двери в 1855 году, «Прентан» – в 1865-м, «Ла Самаритен» – в 1869-м; в 1863-м в столице насчитывалось около 220 пассажей. Стеклянные дворцы с величественными лестницами, вдохновленные интерьером «Оперы» и больших театров, были краем изобилия, превратившись сами по себе в зрелище, в город в городе. Товары выставляли, как произведения искусства, шелковые ткани ниспадали каскадом, ленты и гирлянды украшали отделы, всюду были расстелены восточные ковры. Издалека люди приезжали, чтобы посетить универмаг Бон Марше, восьмое чудо света; Аристид Бусико придумывал развлечения: концерты, впечатляющие праздничные витрины, которые привлекали покупательниц, ослепляя многоцветием и россыпью товаров. «Магазиномания» стала характерной чертой буржуазных нравов, а также фактором, способствующим социальной однородности: все большая часть населения, благодаря каталогам, которые распространяли в провинциях, вовлекалась в рост продаж.

Покупки стали праздником. Помимо затраченных финансов и времени, это был ритуал, одинаковый для женщин всех возрастов и из всех слоев общества. Все подчинялись диктату моды: парижанки, провинциалки, которые были в городе проездом, служанки, которые хотели прикоснуться к стилю жизни высших классов. Горничная копировала хозяйку, продавщица, работая с роскошными тканями и богатыми клиентками, оттачивала чувство вкуса, гризетка закупалась у старьевщика, но украшала платье новыми лентами. Самые бедные проводили долгие вечера у лампы, орудуя ниткой и иголкой, или же относили местной швее картинки платьев, вырезанные из газеты, чтобы та сотворила нечто похожее. Пока муж зарабатывал на хлеб насущный, жена с чувством собственного достоинства царила в мире вещей и безделушек. То, что раньше было роскошью, доступной лишь элите, превратилось в награду для все растущего числа хозяек. Развлечение и серьезные занятия слились в единую игру. Эмиль Золя в «Дамском счастье» (1883) писал, как большой универмаг, набитый новинками, стремился заменить церковь. Это превратилось в религию тела, красоты, кокетства и моды, а женщины проводили в магазинах кучу времени.

Экономическое процветание и социальные изменения поддерживали друг друга, порождая неуемные потребности и создавая поверхностное счастье, поощряя легкомыслие, которое стремилось наслаждаться материальными благами, пользоваться техническим прогрессом, покупать новые развлечения, соревноваться в фантазии и аксессуарах. То были маленькие вспышки удовольствия, освещающие серые будни.

Денди и культ бесполезного

Никто не достигает легкомыслия с первой попытки; это привилегия и искусство; это поиск поверхностного теми, кто, осознав, что нельзя ни в чем быть уверенным, пропитался к уверенности отвращением.

Эмиль Мишель Чоран, «Краткая история распада», 1949 год

Джованни Больдини. «Граф Робер де Монтескью-Фезенсак», 1897 год. Музей Орсе, Париж

«Отчего нас называют легкомысленными?» – спрашивал виконт де Лоне (псевдоним Дельфины де Жирарден) в «Парижских письмах» (Lettres parisiennes, 1837).

«Оттого, что мы занимаемся легкомысленными вещами? Но если мы заняты ими всерьез, это уже не легкомыслие. Легкомысленный человек – тот, кто ничему не придает значения; мы же, напротив, считаем это ничто очень важным».

Так что не было ничего важнее лент и бантов, которые ничего не закрепляли, воланов и помпонов, манжет из валансьенского кружева, резных оборок, вышивки крючком, элегантных безделушек… На их изготовление швеи тратили часы и называли их «фриволите». Парижская элита тосковала по Старому режиму, по беззаботной эпохе, тень которой волновала поэтов и мечтателей. Верлен, написавший свои «Галантные празднества» в 1869 году, думал о картинах «Качели» и «Паломничество на остров Киферу», когда пытался воскресить тот мир изящества и грез, легкомысленную или «удобную жизнь», существование между мечтой и счастьем в ночном сиянии «лунного света».

Женская обувь, около 1840 года. Гравюра, музей Карнавале, Париж

Профессия: легкомысленный человек

Мода оставалась на первом месте среди легкомысленных занятий, она воспевала праздную жизнь и изгоняла хандру, так же как и праздники: она тоже была легкомысленна, но Дельфина де Жирарден отмечала, что такие занятия также дают народу работу! Мода отдавала дань уважения красоте и была признаком престижного положения; но красота без дополнительных украшений всего лишь естественная; чтобы превратиться в «аристократическую», требовались искусство и те самые легкомысленные пустяки. Женщина могла быть красивой от природы, но она не услышала бы заслуженных комплиментов, если не следила бы за последними веяниями моды. Обязанность быть элегантным касалась всех, и мужчин, и женщин, если они хотели принадлежать к «бомонду» и стереть образ работающего буржуа. По мере того как социальные классы все сильнее смешивались, а оборудование на производстве стандартизировалось, разница начинала ощущаться в мелочах, крошечных деталях. Сколько времени уходило на то, чтобы выглядеть элегантно, никто не считал: женщина должна была проводить часы у своей портнихи и сапожника, доверять голову рукам парикмахеров, примерять шляпки, выезжать в Булонский лес в восьмирессорном экипаже, пить чай и ужинать на бульварах, появляться в «Опере» ко второму акту. А мужчина должен был стереть все следы труда и уметь беззаботно тратить деньги, заработанные потом и кровью. Роскошь, престиж легкомысленных занятий и расточительство придавали смысл общественной жизни. После провала Реставрации потребовалось заменить проигравшую аристократию новой – «элегантной», у которой было много свободного времени.

Дельфина де Жирарден, одна из самых красивых женщин столицы, своими остроумными советами направляла неофитов, которые хотели изучить тонкости искусства жить и чувствовать себя в своей тарелке на светских раутах. Она хотела уберечь их от ловушек салонов, потому что «легкомысленный человек – профессия тяжелая, она всегда полна трудностей». Вот первые правила для мужчины, который хотел поспевать за модой:

«Быть всегда легким и никогда – удрученным,

– не интересоваться ничем и быть в курсе всего,

– целыми днями размышлять о туалетах так, чтобы казалось, будто вы о них вовсе не думаете,

– являться в четыре разных салона в одно и то же время,

– приезжать в «Оперу», только чтобы посмотреть на новую танцовщицу или услышать виртуозно исполненный мотив от модного музыканта,

– всегда знать, какую именно женщину весь свет рассматривает в лорнет» (1839).

Список продолжался и заканчивался циничным, но обязательным пунктом:

«Тщательно избегать прочных привязанностей, потому что привязаться к кому-то или чему-то, к идее, проекту – значит начать костенеть, стареть, назначить себе срок, сказать свое последнее слово».

Инстинкту самосохранения нужны правила; легкомыслие требовало проявления гибкости, новизны и остроумия; оно ни к чему не обязывало, касаясь всего лишь поверхностно, и не могло состариться; его символом мог бы стать флюгер, но флюгер «умный». Женщины, по словам колумнистки, добиваются успеха в этой профессии более стихийно, нежели мужчины. Потому что им требуются живость и беспечность, а эти черты им присущи от природы. Что касается интеллекта, то он им необходим, но никогда, ни в коем случае нельзя его демонстрировать!