Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

проявление милосердия или целомудрия. И так «поверхностное стало важным и глубоким»! Светское легкомыслие заключалось не только в том, чтобы блистать на одних ужинах и пренебрегать другими приемами; оно было неотделимо от салонной жизни. Но, поскольку в основе его лежала пустота, ничто, в итоге оно портило ум и чувствительность.

Жак Эмиль Бланш. «Портрет Пруста», 1894 год. Музей д’Орсе, Париж

Именно с помощью языка лучше всего выражалось это снисходительное легкомыслие, которое сплачивало высшее общество. По мнению герцогини Германтской, ум – качество элитных кругов – определяется не интеллектом, не знаниями, не достоинствами, не оригинальностью, а талантом обращаться со словами. Изысканная вежливость подразумевала, что из разговора исключались любые серьезные темы, прямые и однозначные высказывания и человек «никогда не выражал искренне свое личное мнение о каких-либо вещах». И наоборот, нужно было уметь улыбаться и подчеркивать забавные, дерзкие или игривые детали в любой теме; анекдотичность, различные детали, релятивизм, скептицизм – все это нужно было для того, чтобы табуировать любой обмен глубокими идеями, любую серьезную информацию. Сван искусно владел этим языком двусмысленностей, используя самое надежное оружие – иронию, «как если бы не вполне соглашался с тем, что говорил»[85]. Ирония лишала разговор сути, сея сомнения. Пруст таким образом старался развенчать эти мелкие уловки, которыми пестрели светские диалоги, их кодированные языки или игривые беседы, насыщенные остротами и метафорами. В них систематический поиск парадоксов превращался в зубоскальство, все это сопровождалось мимикой, как у соучастников заговора, и особыми интонациями. Ум Германтов, который наивные люди считали тонким, на деле был ленивым, поверхностным, дилетантским. Это был ум снобов, которому довольно словесных пируэтов, и с его помощью высокомерная знать всюду, как фальшивую мелочь, рассыпала мелкие знаки собственного превосходства.

Поверхностное влечение, первые сентиментальные шаги – у флирта не было последствий

На рубеже веков эта ироничная отстраненность, которую так хорошо проиллюстрировали персонажи герцогини Германтской, барона де Шарлю и Шарля Свана, превратилась в высшее проявление элегантности. Она была каноном парижской жизни, унаследованным от духа дендизма, девиз которого – стремиться отличаться от «обычных» людей и уклоняться от серьезных вопросов. В устах Свана отсутствие шкалы ценностей, на которой зиждился его скептицизм, кажется, оправдывало легкомыслие и дилетантизм: как остаться серьезным, когда все, от интеллектуальных убеждений до вкусов, зависит от класса, моды или эпохи? Поэтому легкомыслие и превратилось в образ мышления и состояние души людей из высшего общества; оно забывчиво и делает жизнь приятной, в этом его преимущество. Благодаря ему можно, как гурману, наслаждаться эстетическими впечатлениями, будь то произведение искусства, обед, остроумная фраза или наряд. Пруст оказал значительное влияние не только на литературу, но и на молодых людей из высшего общества и министерства иностранных дел: они играли в Сен-Лу, Шарлю или Норпуа. Прилагательное «прустовский» стало любимым определением у светских людей. Однако при этом они забывали, что романист отвергал эту концепцию эстетского образа жизни, потому что она сводит искусство к поверхностному и легкомысленному развлечению.

Жорж Барбье. «Да!», акварель в «Воланах и оборках. Модный альманах», 1921 год

«Поцелуй». Открытка, 1919 год

Флирт – обесценивание любви

Галантный кодекс флирта также зиждился на искусстве владения словом. Непостоянная игра между «да» и «нет», между уклонением и соблазнением, она ни к чему не обязывала влюбленных, а в любви все, что не абсолютно, то легкомысленно. Поль Бурже в 1890 году превосходно описал эти контрастные и капризные настроения, которые превращают флирт в «акварельные краски любви». Георг Зиммель видел искусство кокетки, которая манипулирует дистанцией и близостью. У нее был особый талант «не дать прикоснуться», она оставляла поклонника в неизвестности, в двух шагах от желанной цели. Поверхностное влечение, первые сентиментальные шаги – флирт не грозил никакими последствиями. Он защищал влюбленных от разочарований, и это обесценивание любви можно рассматривать как передышку для тела и сердца. Техники соблазнения, элегантность и утонченность ухаживаний были важнее победы.

Возможно, флирт существовал с тех самых пор, как свет стал светом; тем не менее изоляция полов друг от друга не облегчала ему задачу. Хотя препятствия в виде дуэньи или монастырских решеток могли сделать результат еще более желанным! В любом случае, ослабление родительского давления, начало женской эмансипации в конце XIX века и освобождение нравов в XX веке способствовали развитию флирта, который тогда вошел в буржуазные нравы. Он дал выпустить пар прагматичному и ориентированному на эффективность обществу, любящему браки по расчету и с недоверием относящемуся к страсти. В ожидании брака молодые люди и девушки крутили легкие интрижки; им хватало небольшого волнения и немного озорных нежностей. Флирт подчинялся неопределенным и несерьезным правилам: существовали язык цветов, вееров, платочков, перчаток, легкие касания рук и ног; можно было погладить щеку, крепко обнять, прошептать признание. Эти новые модели поведения, победившие застенчивость между полами, распространились по всему обществу; они придали уверенности юношам, когда те открыли для себя удовольствие от нежности и проявления внимания, и смелости девушкам, которые были экспертами в любовных беседах и искусстве нравиться. Дерзость и скромность разделились: отношения стали более равноправными и игривыми. Философ Ален скажет, что мудрость легкомыслия, которое на деле менее беспечно или более осторожно, чем кажется на первый взгляд, заключается в том, что оно «очень пристально отслеживает момент появления серьезности». Легкомыслие служило этапом обучения перед тем, как вступать в отношения. Можно было издалека отличить, какое увлечение мимолетно. И терпеливо ждать приличного брака, союза «на века» («Сердечные приключения». Les Aventures du cœur).

В «дневниках» молодых девушек и в рассказах о юности описывались волнения, которые герои переживали в двадцатилетнем возрасте. Это отрывочные свидетельства историй людей из высших слоев общества, из которых нельзя сделать общий вывод. Хотя в народной среде романтические искры подталкивали молодых людей и девушек к довольно схожим, но более кратким ухаживаниям. Флирт оставался развлечением. Катрин Поцци, чья семья относилась к высшей буржуазии, год за годом рассказывала о том, как обучалась любви. Она была очень умной, скучала и испытывала свои чары – это было частью ее досуга. В 1898 году, когда она написала эти строки, ей было 16 лет: «Днем шел дождь, и я провела время, болтая, смеясь, споря и ссорясь с ним» (Эдмоном Бабю, другом ее старшего брата). По ее просьбе молодой человек, увлекшись игрой, был готов преклонить пред девушкой колено, но неожиданно явилась служанка и помешала его порыву. Как далеко они могли бы зайти? Катрин была девушкой скорее свободолюбивой и хорошо понимала, что отчасти играет комедию. По ее словам,