Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

она не хотела сводить мужчин с ума, но она признавалась, что, вернувшись с очередного вечера, «дрожала от желания, которое [она] вызывала в сердцах всех мужчин»! Мария Башкирцева, Катрин Поцци, Полин де Брольи и другие оставили воспоминания о своих первых встречах с каким-нибудь кавалером или о первых флиртах. Из-за ярлыка «девушки легкого поведения» и тревоги за репутацию эти девушки ходили по лезвию бритвы. Флирт должен был оставаться легким касанием и ничем больше.

Жорж Барбье. «Заклятия, вечернее платье от Beer. Журнал Gazette du Bon Ton», 1922. Частная коллекция

Мужчины, в свою очередь, сделали проявление некоторого легкомыслия в любви признаком вершины успеха

Существовал ли «подходящий возраст для флирта»? Игры в соблазнение могли отсрочить старение. Женщина, которой в 1930 году исполнилось 40 лет, могла похвастать тем, что выглядит на 30: работа хорошо организованной прислуги оставляла ей время, чтобы заниматься своими более или менее легкомысленными делами. Например, уходом за внешностью и примеркой платьев у портнихи. Новые женские журналы давали советы, как остаться молодой и желанной. Появились «минодьеры». Это были небольшие шкатулки, в которых хранили незаменимые для поддержания красоты аксессуары: пудреницу, расческу, помаду, духи и зеркальце. Молодые или зрелые, незамужние или замужние, женщины с удовольствием принимали мужские знаки внимания, а небольшое кокетство вызывало ревность мужа, поглощенного своими делами. Флирт был развлечением.

Мужчины, в свою очередь, сделали проявление некоторого легкомыслия в любви признаком вершины успеха. Это был символ того, что они умеют распоряжаться жизнью, что труд не мешает развлекаться и что они могут тратить время попусту так же, как и свои состояния. Буржуа представал «человеком со свободным временем», то есть он мог посещать бесплатные мероприятия, культурные, спортивные или светские события. Речь шла не об отдыхе и расслаблении, которые необходимы в любой трудовой жизни, а о небольшой добавке из неожиданностей и ухаживаний. Мужчины флиртовали, ухаживали, заводили романы, копировали поступки и эмоции. В такой игре любовь теряла большую часть сакральности и мощи, позволяющей рушить границы. По мере развития ХХ века и прогресса в области контрацепции, который способствовал освобождению нравов, новые Дон Жуаны станут походить больше на «коллекционеров», нежели на романтических любовников. А встречи превратятся в однодневные приключения, когда партнера можно заменить на другого. Свободная любовь развивалась за счет легких развлечений и флирта.

«Ревущие двадцатые»

Трагедия войны 1914–1918 годов оставила почти полтора миллиона погибших на полях сражений и более шестисот тысяч инвалидов. Это был непоправимый демографический, моральный и экономический удар, и страна понимала, какую цену ей пришлось заплатить. Но тем не менее! Очень скоро горн, возвестивший о перемирии, вновь подарил людям иллюзию того, что все еще будет, нужно лишь наверстать упущенное время. 11 ноября 1918 года в столице с успехом прогремела очаровательная оперетта «Фи-Фи». За несколько месяцев Париж вновь повеселел; пережившие войну, те, кто не погряз в нищете, алкоголе или отчаянии и кто хотел наверстать упущенное, погрузились в бурную жизнь и начали безудержно развлекаться. Эти «ревущие годы» пытались воссоединиться со счастливым прошлым, которое в 1920-х годах окрестили «бель эпок» («Прекрасная эпоха»). Легкомыслие было, по сути, лишь проявлением меланхолии, ностальгии по утраченному счастью, о котором люди продолжали мечтать.

Как всегда, веселье оставалось привилегией счастливчиков: деньги – это лишь средство, позволяющее не думать о деньгах, как объяснял персонаж Луи Арагона, Барбентан, или сорить ими, потому что суть богатства заключается не столько в обладании, сколько в тратах. Вместо сбережений и кубышки богачи предпочитали спекуляции и легкую наживу. Нувориши выставляли себя напоказ, миры смешивались: финансы, искусство и зрелища сплелись в клубок. Все чаще появлялись мезальянсы. Люди реже принимали гостей и чаще встречались вне дома, в ресторанах или дансингах. В целом политическая и экономическая неопределенность подпитывала фатализм, а в скептично настроенном обществе, в котором нарушен порядок вещей, легкомыслие процветает.

Легкомыслие означало послушание или покорность строгим правилам светского кодекса: мода, роскошь, коротко стриженные волосы на затылке, красная помада, струящиеся платья

Женщины в 1920-е годы. Фотография

Афиша концерта Жанны-Флорентины Буржуа по прозвищу «Мистенгет», 1925 год. Музей рекламы, Париж

Эксцентричность, щепотка безумия, которые всегда являются лишь изнанкой моды, и юношеская дерзость порой могли заменить талант

Старый свет довольно хорошо пережил войну. По-прежнему популярен был утренний воскресный променад, дорога Акаций в Булонском лесу. Гуляющих было столько же, это было место для светских встреч, где все подчинялось строгим законам: появляться следовало в полдень, ни раньше, ни позже. Там появлялись девушки, бледные из-за множества бессонных разгульных ночей, и элегантные дамы, укутанные в мех чернобурки, выгуливающие сеттеров или пекинесов, удалые всадники, одетые с иголочки старые дамы и месье. «У всех гуляющих был такой вид, словно они явились сюда для чего-то, но для чего именно – они и сами толком не знают»[86], – отмечал Арагон в романе «Орельен» (1945), действие которого происходит после Первой мировой войны. Не было нужды объяснять ритуалы, они просто исполнялись, вот и все. Легкомыслие означало послушание или покорность строгим правилам светского кодекса: мода, роскошь, коротко стриженные волосы на затылке, красная помада, струящиеся платья, открывающие спину, визитные карточки, которые оставляли в прихожих, и приглашения, которые возвращали, бокал шампанского и остроумная беседа, вынужденная любезность, звонкий смех, тряска в автомобиле, мчащемся со скоростью 60 км/ч. Вся эта комедия внешнего лоска, которую Арагон изобразил в просветах всепоглощающей страсти, нужна была для того, чтобы скрыть тот факт, что время уходит, смерть подкрадывается ближе, а любовь неизбежно заканчивается трагедией.

В Париже деньги и мода открывали почти все двери, но провинция оставалась более серьезной и осторожной. Буржуа, художники, писатели, разбогатевшие бездари, манекенщицы, певицы, дадаисты и сюрреалисты собирались на Монпарнасе, в «Доме» и «Ротонде», где нужно было выделяться. А на другом берегу Сены, на улице Буасси-д’Англа, кабаре «Бёф сюр ле Туа» также было пристанищем для литературного и художественного авангарда. Порой Жан Кокто играл там на барабанах, блистал своим умом, и остроумная беседа с ним объединяла самых разных людей. Андре Дерен, Пабло Пикассо, Эрик Сати, Реймон Радиге, Блез Сандрар, Анна де Ноай встречались и, ведя беседу, придавали серьезным темам, таким как религия и политика, милый и непринужденный тон. Эксцентричность, щепотка безумия, которые всегда являются лишь изнанкой моды, и юношеская дерзость порой могли заменить талант.

Очень пагубным оказался скандал, который разразился вокруг романа Виктора Маргерита «Холостячка». Он был опубликован в 1922 году, и из-за него автора исключили из Ордена Почетного легиона. По