Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

давешней, предназначена не для того, чтобы подчеркивать социальные различия, хотя представители элит до сих пор и вдохновляют ее. Мода теперь выражает индивидуальность, одновременно удовлетворяя тягу к фантазии и потребность в соблазнении.

Общественным образцом 1960–1970-х годов была юная девушка. Этот образ транслировали звезды кино: юбки становились короче, что символизировало беззаботность, молодость и освобождение. Одеться – значило обновить свою личность. Фрейд называл это «нарциссизмом малых различий». Люди похожи, и им нужны различия в одежде и резкая смена моды, чтобы стать заметными в мире, который все больше унифицировался. Таким образом, внешность, раз она постоянно меняется в зависимости от вкуса и прихотей, стала определять пространство свободы для каждого человека. Остались лишь небольшие, персонализированные, «кастомизированные» версии красоты, одежды, декора, досуга, комфорта. Каждый человек отличается от других благодаря тонким нюансам, так что «легкомыслие моды стоит на одной ступени с современным культом серьезности». Легкомыслие играло роль освободителя и устанавливало собственные критерии привлекательности.

Нарцисс-модник потребляет и кутит, это легкомысленный и беспечный персонаж

Юмор правит бал

По мнению Липовецкого, изучавшего последние десятилетия XX века, современное общество представляет собой общество одновременно «взбудораженное и равнодушное», нормой в нем стала репрезентация, «внешний вид», «соблазнение нон-стоп». Это нарцисс, свободно ищущий источники питания. Возможно, он не отворачивается от дисциплины и усилий (направленных на диету, спорт или гигиену), но он создает для себя дисциплину личную, которая служит исключительно изменчивым личным интересам и целям. Это нарцисс-модник, он потребляет и кутит, это легкомысленный и беспечный персонаж. Серые дни после мая 68-го[91] заронили в него зерно скептицизма, но он сопровождается юмором. Это разочарованный смех, который лишает все вокруг ореола святости и уникальности. Нарцисс любит играть со словами, с поступками, с жизнью. Он мало рискует, отвергает любую репрессивную культуру, а контрацепция позволила ему избавиться от драм, которые случались во время любовных авантюр.

«Дорогая! Бедняжка, на вас напал посреди улицы дикий кот! Я сказала себе: платье чересчур открытое для дизайна Ёсимо Каямабаты!»

Рисунок Вуча.

В этом обществе, где правит мягкий компромисс, юмор стал королем, и он требует от своих придворных весело отстраняться от любой ситуации: «Появился новый непринужденный и безобидный стиль, в нем нет ни отрицания, ни серьезного послания. Он характерен для юмора в моде, журналистике, радиоиграх, рекламе, многих комиксах» («Эра пустоты»). Эта культура поверхностного счастья, без вызовов и чувства вины, «счастье-лайт», как писал Липовецкий. И его не может уменьшить даже постоянное освещение в медиа всех бедствий мира, которые попадают на первые полосы: четверть часа переживаний и сострадания во время выпуска новостей дарит значок принадлежности к благому делу, зритель будто участвует в благотворительной акции. Новости дают каждому возможность успокоить совесть, переходя от одной трагедии к другой, не принимая все близко к сердцу.

Тщета и «техниколор»

Обречено ли легкомыслие исчезнуть, как некий Золотой век?

Венцом экономики легкомыслия, возможно, стало чудо, которое сотворили фея Интернета и магия информатики. Косвенным образом последствия их появления влияют на людское поведение. Абсолютно новая форма присутствия в мире изменила отношения человека со временем и поступками, породив ряд норм: в этой новой модели ожидаемыми благами стали развлечение, восторг и любопытство. Мир превратился в огромную витрину с неограниченным контентом, где все находится в пределах нажатия клавиши на клавиатуре: потребительские товары, а также социальные связи, дружба, любовь. Люди пользуются устройством, не зная принципов его работы, пользуются функциями, не подозревая об этапах работы, затраченной на его производство. Все это порождает своего рода доступность и бесплатность. Они помогают немедленно, виртуально, одним нажатием кнопки потреблять богатства целого мира. «Из ничего, без каких-либо усилий, возникает идеальное потребление», – как писал философ Мишель Клускар. Отныне целая культура посвящает себя, ценой гиперпродуктивного подпольного труда, благополучию и новым мечтам общества, которое всегда готово быстро переключиться с одного на другое и которым руководит стремление создавать новые рынки.

Однако в последние несколько лет постмодернистское общество 2000-х годов страдает от всеобщего кризиса, поразившего развитые страны. У общества больше нет ни кумиров, ни объединяющих проектов, ни «славного образа себя самого». Оно сомневается в технике и беспокоится о глобальном потеплении. Гиперпотребление наделило властью деньги, а «триумф настоящего» отрицает перспективу любого будущего. Мир больше не может скрывать хрупкую природу и неравенство людей, которых затягивает все более угрожающая гонка. В то же время рекламные стереотипы играют со всевозможными привлекательными образами – «пустота в технологии “техниколор”», – а иллюзии на лучшее будущее рассеиваются. Художественное творчество, в котором осталось мало общего с «изящными искусствами», пронизано идеей смерти или чудовищности: насилие современной «суеты» (Ники де Сен-Фалль, Мишель Журниак, Дени Лаже, Аннет Мессажер) рекламирует небытие. Обращаясь к символам прошлого, эти яркие цветные черепа и скелеты, освещенные неоном, отрицают любую гуманистическую надежду, всякое упование на существование загробной жизни. А их флуоресцентные образы смерти предстают как тень катастроф ХХ века: геноцидов, современной чумы – СПИДа, загрязнения окружающей среды, подвергающего природу серьезной опасности.

В защиту стрекозы

«Разве не могут люди быть поверхностными из глубины?» – спрашивал Ницше в предисловии к «Веселой науке»

Обречено ли легкомыслие исчезнуть, как некий Золотой век? Или же оно – та самая пена, которая необходима, чтобы полный трагедий мир оказался сносным? У него всегда было то преимущество, что оно, подобно флюгеру, может вращаться и черпать силу в своей противоречивости. Оно как анестетик, средство, вызывающее эйфорию, оно – контрапункт для фиксизма, тоталитарного мышления, тирании или непреклонности. И его небольшие развлечения могут помочь разрядить конфликты, борясь с напряженной повседневной жизнью. Тогда оно использовало бы свою непринужденность и притягательность, чтобы сгладить общественные отношения; приспосабливаясь к нестабильной жизни, боролось бы с системами и зависимостями, выступало бы за разнообразие образцов и веселую гетерономию, вместо того чтобы отклоняться в сторону нарциссического ожесточения. Легкомыслие стало бы своего рода непринужденным образом жизни, счастливым существованием в минорном ключе, скромным счастьем, то есть «хорошей порой», которая может принимать «колебания качелей» или радоваться «первому глотку пива и другим мелким радостям», если прибегнуть к названию романа Филиппа Делерма (1997). Таким образом, можно избегнуть как отхода в сторону стоицизма, так и диктатуры развлечений.

Стрекоза из басни требует иного отношения к поступкам и времени. Общество феминизировалось, и женщина – которая тысячу лет воплощала собой легкомыслие – отказывается попадать в ловушки серьезного отношения к жизни и доминирования. Долгое время она не участвовала в так называемых важных делах, поэтому риск