Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

ненавидел мир элиты, потому что тот стремится к роскоши; но богема ничуть не меньше жаждала развлечений, была столь же легкомысленна, когда ради любви к себе впустую тратила жизнь.

А что насчет легкомыслия декадентов? Денди конца века, будь то Оскар Уайльд, Жорис-Карл Гюисманс, Робер де Монтескью-Фезенсак и многие другие, придерживались такого образа жизни, когда внешнее важнее. Такой денди был сам себе зрителем, но не боялся и встреч лицом к лицу: он жил и спал перед зеркалом, как сказал Бодлер в «Фанфарло». Никакой глубины, существовала лишь поверхность; все в нем – блеск и игра отражений. В таком поведении был некий героизм: и в счастье, и в несчастье денди придерживался своего курса: выглядеть элегантным, легкомысленным, расточительным, веселым и всему улыбаться, отвергая однозначную ясность, вальсируя между трагедией смертной жизни и комедией поверхностного существования. Такая способность отвергать ряд пугающих мыслей тоже своего рода форма мужества.

«Не стоит беспокоиться». От «прекрасной эпохи» до «ревущих двадцатых»[81]

…легкомыслие бывает и очень серьезным: когда оно похоже на клятву не посвящать себя всерьез ничему[82].

Ален. «Суждения», 1921 год

Жан Беро. «Ночные красавицы», около 1900 года. Музей Карнавале, Париж

Не брать обязательств, предаваясь только быстрым развлечениям и играм, довольствуясь мимолетными мгновениями счастья, – разве не это в первые годы XX века обеспечило Франции репутацию легкомысленной страны, которой завидовали из-за высокого уровня жизни, зрелищ, культуры, столицы? В начале XX века Франция восстановилась после разрушений во время войны 1870 года и укрепилась благодаря появлению III Республики. Тогда она еще была уверена в своей мощи; высшие классы жили беззаботно. Этот период продлится до объявления войны в 1914 году; средние классы богатели. Буржуазия в накрахмаленных воротничках главенствовала не только над аристократией, но и над народными классами, поскольку восстания XIX века были подавлены.

Фотография Всемирной выставки 1900 года в Париже. Библиотека Конгресса, Вашингтон

Выставка 1900 года – огромная витрина

1900 год: 51 миллион посетителей, французов и иностранцев, в течение 210 дней сходили на Всемирную выставку в Париже, чтобы полюбоваться роскошными экзотическими зданиями, дворцами из «Тысячи и одной ночи», японской пагодой, Карпатским замком, румынским монастырем, османской беседкой, колокольнями, арками и золотыми куполами, полностью белым арабским городом из Трокадеро и многими другими чудесами, пока на фоне звучала разнообразная музыка. Центральный неф Большого Дворца, освещенный благодаря волшебной фее по имени Электричество, был данью уважения стилю ар-нуво. Говорили, что вдохновение черпают у природы: там были железные изгибы и завитки, стальные лианы, ракушки и зонтики из цветного стекла, инкрустация эмалью, сверкающие кабошоны. Зеваки выстраивались в очереди, чтобы поаплодировать проезжающим экипажам голландской королевы Вильгемины, персидскому шаху, российскому великому князю и другим правителям мира сего. То был чертог иллюзий, эфемерный город, которому суждено было исчезнуть осенью: помимо чистой прибыли в несколько миллионов франков, полученной за восемь месяцев, у выставки существовали и другие задачи. Она успешно разрядила политическую обстановку, помогла наладить дипломатические отношения и вернуть Парижу его имидж столицы роскоши и развлечений.

Париж был центром мира, куда люди приезжали и тратили целые состояния

Париж был центром мира, куда люди приезжали и тратили целые состояния. В то время во Франции еще не существовало подоходного налога, который был введен 2 июля 1914 года. Всемирные выставки служили огромной витриной для товаров со всех концов света, демонстрируя мифические, идеализированные предметы, само изготовление которых было подвигом. Практическая ценность таких изделий отходила на второй план: «Они открывают фантасмагорию, в которую человек вступает, чтобы отдаться развлечению»[83] («Париж – столица ХХ столетия», 1939). Изобретательность коснулась также искусства моды и изменила ее отношения с повседневностью; молодая французская мода, которая зарождалась в атмосфере эксцентричности, превратилась в зрелище. Его впервые представляли манекенщицы, которые стали гастролировать по всей Европе. Самые красивые женщины Парижа, укутанные в мех шиншиллы или бобра, обеспечили триумф кутюрье. Жесткие «турнюры» пылились в шкафах, их заменили volubilis – юбки по форме цветка вьюнка, которые обтягивали ноги и бедра и подчеркивали изящный силуэт. Тюль, кружева, легкие ткани, парча, боа пришли на смену тяжелым шелкам, а шляпы с широкими полями придавали взгляду загадочность. Молодой модельер Поль Пуаре, который учился своему ремеслу у Жака Дусе, произвел революцию в моде, сочетая яркие цвета и объявив войну корсетам и юбкам с оборками. Свободная грудь, ноги в юбках с разрезом или в легких брюках, затянутых на лодыжках, волосы, уложенные под тюлевую ленту – в 1910 году женщина напоминала восточную одалиску, грациозную и гибкую.

Высокая мода, конечно, была доступна не всем, но ее выставляли в витринах, и ее сияние коснулось даже самых скромных бутиков. Мода была искусством, роскошь – определенным образом жизни, который проявлялся в покупках ненужных аксессуаров, ценных безделушек, на которые Париж практически владел монополией.

Легкомыслие было неизменной чертой богатого и избалованного класса, который оставался слеп к изменениям в обществе

Легкомыслие в светских кругах

Аббат Мюнье, духовный наставник нескольких знаменитостей из парижского высшего общества начала века, подчеркивал легкомыслие, царившее в светских кругах, отмечая в дневнике их «исключительную страсть к развлечениям». Легкомыслие оставалось неизменной чертой богатого и избалованного класса, который был слеп к изменениям в обществе. Никто не сумел точнее описать характерные черты этого круга, чем ироничный и жестокий Марсель Пруст, который упивался описанием тонкостей: там смешивались тщеславие, дерзость, забывчивость, предрассудки, искусственность, непостоянство, но также и грация, талант, ум. И, напротив, те, кому был чужд дух легкомыслия, если они еще и не обладали художественным чутьем или оставались равнодушны к воинствующему дрейфусизму, в большинстве своем оказывались ханжами или педантами, неспособными составить хорошую компанию в обществе. Что же касается юных девушек из маленькой компании, так дорогой сердцу рассказчика, их естественное легкомыслие было частью склонности к счастью.

Нелегко говорить о легкомыслии, этом тонком шлейфе, обволакивающем кожу, – Пруст признавал, что это понятие сложно углубить, потому что, «чтобы дать <…> законченное впечатление суетности, необходима известная доза серьезности, которая особе насквозь суетной недоступна»[84]. Общество по сути своей было легкомысленным, потому что довольствовалось приличиями для вида, незначительными жестами. Хорошие манеры, элегантность, вежливая речь, унаследованные от дворов прошлого, эти неискоренимые правила светского кодекса оказались всего лишь пустыми условностями, которые сковывали ум. Но, «вывернув внешнее вовнутрь», они определяли личность и упорядочивали отношения между людьми в соответствии со строгой и тонкой иерархией. Так что умение обратиться к принцессе Пармской в третьем лице стало более серьезной обязанностью, нежели