Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

нас с укоризной, наверное, за то, что мы несём его ежа. Луч прыгал по дорожке и вольеру и я подумал, что первым постояльцем вольера оказался ёж, Барон в нём пока не ночевал ни разу. Щель между стойкой и забором надо закрыть доской, иначе он вернётся, а Барон это место теперь запомнил.

У калитки я присел. Лера открыла защёлку, калитка скрипнула, смазать её я обещаю уже месяц. За калиткой начиналась трава, некошеная, посёлковая, до самого леса.

— Счастливо, колючий, — сказала Лера тихо.

Я опустил его на землю и развернул полотенце. Ёж лежал шаром. Лежал минуту, я это время засёк по себе, потому что стоял на корточках и колени начали высказываться. Барон сзади сопел мне в затылок. Потом шар зашевелился. С одного края появился нос, чёрный, мокрый, повёл из стороны в сторону, и потом раскрутился весь, целиком. Оказалось, у него есть морда и есть лапы, короткие, на них он приподнялся, фыркнул на нас, отдельно, по-моему, на Барона, и посеменил в траву. Трава качнулась и закрылась за ним.

Барон рванул следом. Дошёл до калитки, и там его взяла за ошейник Лера, ловко, одной рукой, я даже не заметил, когда она успела.

— Всё, охотник. На сегодня хватит тебе приключений. Иди домой.

Он посмотрел на траву, посмотрел на неё, фыркнул носом ещё раз, с чувством, и поплёлся к дому. Хвост висел. Шёл он медленно, и по дороге ещё два раза остановился и потряс головой, на тот случай, если мы всё-таки не поняли.

Я закрыл калитку и посмотрел на Леру. Она стояла с фонарём, в рубашке, в тапках на босу ногу, и смотрела в траву, куда ушёл ёж. Тени под глазами остались, а вот всё остальное на лице у неё двигалось.

— У тебя палец в крови, — сказала она.

— Заживёт.

— Пойдём, промою.

И мы пошли к дому, и по дороге я думал, что ёж разрядил обстановку больше, чем я сам, просиди я на диване с её рукой до утра.

* * *

Палец она промыла на кухне, под краном, и залепила пластырем из кухонной аптечки.

— Ты голодный, — сказала она, и вопроса в этом не было. — Что будем?

Я открыл холодильник и постоял перед ним. В прошлой жизни я перед холодильником не стоял, за меня в него смотрели другие. Здесь я стою перед ним каждый вечер и научился видеть в нём варианты. Сегодня вариантов было мало. Шашлык мы доели вчера, сыр остался кусочком, в яйцах я разбираться не хотел. И в морозилке, в дальнем углу, пакет креветок, крупных, в панцире. Лера брала их в мае для чего-то и забыла. Я вытащил пакет и положил на стол, и он застучал по дереву.

— Это что?

— Это ужин через двадцать минут. Если найдём чеснок и у нас остались спагетти.

Спагетти нашлись, полпачки, Лера достала их с верхней полки, встав на носки. Чеснок у нас был, и лимон был, и в холодильнике стояло белое с прошлого раза, недопитое, с пробкой, вставленной наискось. Перец нашёлся в шкафу, сушёный, стручком, из тех, что кладут в банки к огурцам. На большее в этом доме сегодня рассчитывать не приходилось, и большего не требовалось.

— Ставь воду, — сказал я. — Большую кастрюлю, полную. И соли.

— Сколько?

— Больше, чем тебе кажется правильным.

Она посмотрела на меня с сомнением, но насыпала, попробовала воду, кивнула. Кастрюля встала на дальнюю конфорку, и пока вода шла к кипению, мы чистили креветки. Вдвоём, над одной миской, они отходили под тёплой водой, и мы вытаскивали их по одной. Панцирь, лапки, хвостик, чёрную нить со спинки. У Леры это получалось аккуратнее, у меня быстрее, и к концу миски счёт был примерно равный. Панцири в отдельную миску, потом в мусор. Барон, лежавший у террасной двери спиной к нам, при слове «креветки» ничего не понял, а при запахе понял всё и повернул голову.

— Чеснок порежешь? — спросил я. — Лепестками, тонко. Зубчиков шесть.

— Шесть?

— Шесть. Чувствовать ты его не будешь, он весь уйдёт в масло, а масло его запомнит.

Она резала, и резала хорошо, лепесток к лепестку. Я тем временем налил в широкую сковороду масла. Оливкового, много, на палец, в этом блюде оно главное. Перчик разломил пополам и вытряхнул семечки в раковину.

Вода закипела. Лера опустила спагетти, они встали в кастрюле веером и стояли так, пока она не придавила их ложкой, и они легли.

— Восемь минут, — сказал я. — На пачке написано девять. Нам девять не нужно, они дойдут в сковороде.

— Ты это откуда знаешь?

— С пачки. Я умею читать.

Она фыркнула и засекла время на телефоне, а телефон положила экраном вверх, чтобы видеть.

Огонь под сковородой средний. Масло прогреть, но не дать задымить. Чеснок в масло, и вот тут надо стоять и не отходить, потому что между «золотистым» и «горьким» у чеснока секунд двадцать. Он зашипел, потом запел, лепестки пошли по краям в цвет, и я кинул к ним перчик. Масло взяло чеснок и перец, и по кухне пошёл дух, от которого Барон встал и с любопытством подошёл ближе.

Креветки в сковороду. Все разом, в один слой, они зашипели громче чеснока, и от них пошёл пар. Две минуты с одной стороны. Из серых они начали делаться розовыми с края, как проявляется снимок, и Лера, не спрашивая, взяла щипцы и стала переворачивать их, каждую, по одной. Я хотел сказать, что лопаткой быстрее, и не сказал, потому что лопаткой хуже. Плеснул белого, полстакана, оно ухнуло в масло и вскипело, и к чесноку добавилось кислое. Выжал половину лимона прямо в сковороду, рукой, косточки Лера выловила ложечкой.

— Мешай спагетти, — сказал я. — Слипнутся.

— Мешаю.

— Дай мне полчашки воды из кастрюли. Из-под них.

Она зачерпнула кружкой, той, с котом, другой под рукой не было, и подала. Вода из-под спагетти была мутная, с крахмалом, и я влил её в сковороду. Масло с водой сначала разошлись, потом сошлись, соус загустел и стал держаться на креветках, и это, собственно, весь фокус, ради которого воду и берут из под спагетти. Телефон у Леры пискнул. Восемь минут.

Она слила спагетти в дуршлаг над раковиной, пар ударил ей в лицо, она отвернулась, и я перехватил дуршлаг и вывалил их в сковороду. Перемешали