Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Выключил. Сковороду поставил на стол на деревянную доску, прямо так, без тарелок, две вилки воткнул в горку.

— Из сковороды, — сказал я. — Пока горячее. И креветки не выбирать, всё по-честному.

Лера намотала на вилку, подула, отправила в рот, закрыла глаза…

— Ген.

— М.

— Это что было?

— Спагетти с креветками. Итальянцы это делают в каждой второй забегаловке, ничего хитрого.

— И ты это тоже умеешь.

— Я и подъёмник умею. Ты, кстати, половину сама сделала. — Я намотал на вилку. Спагетти были упругие, соус на них был горячий, чесночный, с лимоном, и креветка попалась в самой середине.

— Я мешала.

— Ты мешала, резала, переворачивала — это называется команда.

Ели мы из одной сковороды, вилки цеплялись друг за друга.

— Мама бы сказала, что макароны на ночь так себе затея, — сказала она, не поднимая головы.

— И была бы права. Мы ей не скажем.

Она засмеялась в вилку и отмахнулась свободной рукой.

Говорили мы о всякой ерунде. Про угол под чайник, который я нарисовал мелом Толяну, и про то, что он собирается там поставить на стену дополнительную шумку, чтобы я не слышал, как он жуёт. Про Палыча с тремя миллиметрами на отливе, Лера сказала, что взяла бы Палыча к себе на приёмку ткани, если бы он умел отличать сатин от поплина, и я сказал, что он научился бы за день, из принципа. Про Мишку, они сегодня с Никитой обсуждали где будет стоять мойка, и я у ворот минуту стоял и смотрел на это. Она рассказала, как Галина Петровна принесла ей на подпись бумагу, и в бумаге стояло слово «нецелесообразно», и Лера двадцать минут выясняла, что это значит. Барон под столом получил две креветки, очищенные, без чеснока и без спагетти, и решил, что мы прощены.

— А я огурцы засолила, — сказала она, когда сковорода уже опустела и мы сидели над ней, не убирая. — Днём. В хозблоке, там прохладно. Пока тебя ждала.

Я посмотрел на неё.

— Все три пакета?

— Все три. По бабушкиному рецепту, как она диктовала. Смородиновый лист, хрен корнем, я его тёрла и плакала, он хуже лука. Чеснок, укроп зонтиками, его я у Тимура выпросила. — Она повертела в пальцах вилку. — Мне нужно было себя чем-то занять, Ген. Руками. Сидеть с блокнотом я больше не могла, встала и пошла солить.

Я это себе представил. Она в хозблоке, среди лопат и вёдер, трёт хрен на тёрке и плачет от хрена, и, скорее всего, не только от него, и трёт дальше. Под рёбрами стало тесно.

— Ну молодец, — сказал я. — Будут у нас солёные огурцы.

— Через месяц. Бабушка велела раньше не трогать.

— Тогда через месяц и попробуем.

Она кивнула, и «у нас» с «попробуем» прошли между нами без остановки, и никто на них не споткнулся.

* * *

Легли поздно, во втором часу. Сковороду я всё-таки помыл, Лера вытерла, и на лестнице она шла впереди меня и не проверяла, иду ли я следом. В спальне я разделся, зацепив бедром тумбочку, по обыкновению, и Лера сказала из темноты «ну вот, всё как у людей». Я лёг, и сорока сантиметров простыни между нами сегодня не было. Она положила голову мне на плечо, я обнял, и спали мы так, пока рука у меня не затекла, а потом я её вытащил, и Лера во сне перебралась ко мне на грудь и там осталась.

Проснулся я от воды. За стеной шумел душ, за окном уже светлело, и её сторона была тёплая, ушла только что. Я полежал. Потом встал, пошёл на шум.

Она стояла под водой спиной ко мне, с закрытыми глазами, волосы облепили плечи. Обернулась на шаги. Ничего не сказала, только подвинулась, освобождая под струёй место, и я встал рядом.

Дальше было то, о чём никому не расскажешь. Барона был внизу, лежал на коврике и, наверное, вздыхал, потому что режим сбился и никто не шёл за поводком. На работу Лера в это утро опоздала, опоздала сильно, и когда она, уже одетая, стоя на одной ноге, натягивала туфлю, а второй рукой держала тост, у неё звонил телефон, и она на него не смотрела.

Тарелки под тарелкой сегодня не было. Была она сама, с тостом в зубах.

Завтракали на бегу. Кофе я налил ей в дорожную кружку, тост с сыром она доедала стоя, у стойки, одной рукой, второй застёгивала на запястье часы, я ей помог. Волосы у неё были ещё мокрые, собранные на скорую руку, с одной пряди на воротник капало, и она этого не замечала. Я заметил и трогать не стал, пусть капает, воротник высохнет. Барон ходил за ней по кухне и заглядывал в лицо, он с утра ещё не понимал, гуляют сегодня или нет, и на всякий случай напоминал о себе.

— Где мои ключи?

— На столике у камина. Рядом с телефоном, ты его вчера экраном вниз положила.

— Я на первую встречу уже не успеваю, — сказала она в кружку. — Маша мне три раза написала.

— Ты начальник, тебе можно. Ну, скажи, что пробки, в конце концов.

— В девять утра из посёлка? — Она допила, поставила кружку, посмотрела на меня, сделала шаг в мою сторону, поцеловала, потом отстранилась и тихо сказала. — Ген. Я не знаю как ты это делаешь, — она неопределенно показала ключами куда-то вверх, на лестницу, на ванную, на нас. — Но… Так просто не бывает.

Я стоял с её сумкой в руках, собирался подать. Подал. И сказал, потому что оно само сказалось:

— Много чего не бывает. А оно, видишь, есть.

Она поняла с полсекунды и смотрела на меня. И засмеялась. Громко, на всю кухню, так, что Барон поднял голову с коврика и стукнул хвостом, на всякий случай, чтобы не остаться в стороне. Я засмеялся тоже. Стояли мы на кухне, она с сумкой, я с её пустой кружкой, и смеялись мы над одним и тем же, и оба это знали, и никто не стал произносить вслух, над чем.

— Ужас, — сказала она, вытирая глаз пальцем, чтобы не размазать. — Уехала. Вечером буду