Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

окна, кресло к столу, монитор на подставке. Три полки над столом, две с папками, одна пустая. Пустую он освободил в первый день, когда завёл «Викторов. Том 1», и с тех пор на ней стоял только этот том. Теперь рядом с ним стоял второй. Оба тонкие. Ракитин не любил толстых томов, толстый том означал, что в нём лежит лишнее.

На столе лежали распечатки. Он раскладывал их веером, чтобы видеть край каждой, и сверял с экраном. Полис ключевого лица, дополнение по дайвингу с подписью Викторова, приложение к синдицированному кредиту, и в приложении сумма, из-за неё это дело и оказалось у него на столе, а ещё список выгодоприобретателей с холдингом в первой строке. Он читал их четвёртый раз. В четвёртый раз читается то, что в первые три казалось понятным. Понятное и есть самое опасное место в любом документе, это он усвоил ещё в прокуратуре, когда был молодой и торопился.

Запрос в дайвинг-центр на Мальдивах ушёл девять дней назад. Оригинал чек-листа, журнал заправки компрессора, фамилия того, кто ставил подпись напротив «аварийный баллон, заправлен». Он открыл почту, проверил. Тишина. Он не удивился. Дайвинг-центр на атолле не обязан отвечать российской страховой ни в какие сроки, и Ракитин знал, что второе письмо пойдёт через неделю, третье через две, и что четвёртое он напишет на бланке адвокатской конторы с представителем в Мале. Подождём, отметил он про себя. Ждать он умел лучше, чем большинство тех, с кем ему приходилось иметь дело, и это было его преимущество.

Откинулся в кресле. Посидел. Встал, дошёл до кулера в углу, налил воды в стакан, не в бутылку, стакан он мыл сам каждый вечер, и вернулся. Пил стоя, глядя в окно, во дворе кто-то парковался, и парковался плохо, с третьего раза. Ракитин досмотрел до конца, поставил стакан на подставку и сел.

Теперь выписки.

Их он оставил на потом сознательно. На выписки ушёл почти месяц работы, и он не хотел смотреть на них с усталостью в глазах. Месяц он писал в банк. Первый запрос вернулся с формальным отказом, сославшимся на тайну. Второй, где он указал статус страховщика как заинтересованного лица в деле о признании умершим, вернулся с отказом подлиннее. Третий он писал два дня, вылизывая каждую формулировку, убирая всё, за что можно было зацепиться, и добавляя ссылку на определение суда об истребовании, его он к тому времени успел получить. Четвёртый уже не потребовался. Банк сдался и открыл выписки по всем счетам Викторова, и вот тут обнаружилось интересное. Счетов было больше, чем знали в холдинге. Три из них в списке от юристов Каспаряна не значились вовсе, и Ракитин сделал пометку на полях, простую, без восклицательных знаков. Холдинг не знал о деньгах своего же ключевого лица. Или знал и не сказал. И то, и другое годилось.

Он листал. Крупный счёт, длинная история, ежемесячные списания на обслуживание, переводы на офшор, поступления с офшора. Всё обычно до ноября. В ноябре Викторов ушёл под воду, и выписка тоже должна была уйти в тишину, оставив только автоплатежи, их банк снимает и с мёртвых.

Дата. Ракитин остановился.

Он не вскочил и не ахнул. Он придвинул лист к себе на пять сантиметров, и этого ему было достаточно. Выдача наличных. Банкомат, Москва. Сумма пятьсот тысяч. Через день ещё одна, другой банкомат, та же сумма, лимит. Через день третья попытка, и вот она уже не прошла. Блокировка. Инициатива службы безопасности банка, владелец счёта по их сведениям числится погибшим, операции приостановлены до выяснения. Дальше пусто.

Ракитин смотрел на две строки. Викторов погиб на Мальдивах в ноябре, тело не найдено, и через какое-то время после его гибели его карта дважды сходила к банкомату в Москве и сняла всё, что банкомат готов был отдать за один раз. Кто-то знал пин. Кто-то знал, что торопиться надо, потому что успел обналичить дважды до блокировки.

Он не стал делать выводов вслух. У него в кабинете некому было их слушать, а самому себе он доверял в той мере, чтобы не произносить. Мысль была одна, короткая. Первая живая ниточка. До этого дня в деле Викторова были только бумаги, подписи, а тут за строкой стоял человек. Живой, с руками, в ноябре он стоял у банкомата и набирал четыре цифры.

Он открыл на экране чистый файл. Назвал его коротко, датой и словом «банкомат», и начал писать запрос. Адреса устройств, время операций, наличие видеозаписи, сроки хранения. Формулировки он выбирал такие, чтобы отказать было дороже, чем ответить.

* * *

Через неделю папка стала толще, и Ракитина это огорчило в той мере, в какой огорчает необходимость.

Ответы из холдинга приходили быстро, и все они были отказами. Три письма за подписью Каспаряна, каждое на бланке, каждое вежливое, и в каждом стояло по-разному написанное «не считаем возможным». Контакты сотрудников, занимавшихся вопросом, предоставить не можем. Материалы, если таковые имеются, являются внутренними.

Ракитин отвечал на каждое. Он не повышал тон, тон в переписке вообще ничего не значит, значит слово. И слово он выбрал одно, и вставлял его в каждое письмо на разных местах. Препятствие. Страховщик вправе проводить проверку обстоятельств страхового случая, отказ выгодоприобретателя в содействии проверке квалифицируется как препятствие, препятствие даёт основание для отказа в выплате. Он писал это спокойно, и на третьем письме юристы Каспаряна поняли, что дальше он будет писать то же самое ещё год и что каждый его отказ ляжет в дело как лист, и их отказы лягут туда же. Четвёртое письмо из холдинга было на полстраницы. В нём был телефон.

Он позвонил в тот же день, в одиннадцать утра. Гудков было два.

— Слушаю.

— Ракитин, Северная страховая группа. Мне передали этот номер как контактный по вопросу, связанному с расследованием движений средств Максима Викторова.

Пауза. Короткая, в неё уместилось только решение человека на том конце, разговаривать или нет.

— Можете звать Иваном.

Встречу назначил Иван, и место тоже он, сквер у метро, лавка, без кафе, и Ракитин согласился, потому что место ему было не важно. Важно было увидеть человека, а для этого годилась любая лавка.

Вопросы он составил вечером, дома, на листе, и лист оставил тоже дома. Вопросов вышло девять. Порядок он менял трижды и остановился на таком, где два главных стояли не первыми и не последними. Первый вопрос человек встречает собранным, последний уже отпущенным, и правду он отдаёт в середине, когда решил, что самое трудное позади.