Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Она знала этот список наизусть, я это понял по одной поправке. Она даже не заглянула к нему в телефон, она сразу назвала строчку, которой там нет. У него всё лежало в приложении, у неё то же самое лежало в голове, и по всему выходило, что её версия полнее. Мы шли по Симферопольке, в это время дня на ней свободно, впереди в правом ряду держалась фура с надписью «Магнит», и я её не обгонял. Сзади считали деньги, мне торопиться было некуда.

— Слушай, а Димыч за смену сколько сейчас даёт? — спросила она.

— Как в прошлый раз. Он на крыше сейчас, в Климовске, ему люди нужны, там объём большой. — Он пошевелил губами, прикидывая. — Если две субботы у него взять, санузел наполовину закрыт.

— Мама спрашивала, когда.

— Скажу, что до Нового года. Успеем, если не расслабляться.

Она кивнула, я это поймал краем зеркала, и кивнула так, как кивают, когда ответ известен заранее. Он вернулся к телефону и снова что-то там подвинул. Слушать их было легко. Голоса ровные, никто никого не перебивает, цифры сходятся, и я поймал себя на том, что за полгода в этой машине видел десятка два пар, которым такой разговор был бы не по силам. У тех в салоне через пять минут кто-нибудь смотрел в окно с обидой. Здесь смотрели в телефон и в план, и план был толковый, я бы такой принял на любом совете директоров без единой правки. На этом я его для себя закрыл, у меня своих цифр хватало.

— Я к тому, — сказал он, — что сейчас чуть плотнее поработаем, зато потом уже можно будет спокойно выбирать.

— Да, конечно.

Согласилась она сразу. Я в первую секунду отметил, что споров сзади не будет, и это меня устроило, спор в салоне на семьдесят километров никому не подарок. А во вторую секунду интерфейс дал мне то, чего я не заказывал.

У него поперёк всего фона лежала полоса. Ржаво-бурая, плотная, будто ремень, затянутый на одну дырку туже, чем надо, и во рту у меня от неё появилось железо. Обычное, как когда прикусишь щёку. Раздражения в нём не было, ржавчина шла от напряжения, от того, что человек тянет и тянет и привык тянуть. У неё фон был серый. Без просветов, и к серому добавилось ощущение на коже, между лопатками, как будто мокрая футболка прилипла к спине после дождя и не отлипает. Идти в такой можно, приятного в этом мало.

Цвет говорит, что с человеком, и молчит про то, почему. Я это правило вывел на первой сотне пассажиров и с тех пор его не нарушал. Я перестал слушать вполуха, и всё.

— Слав, — сказала она через пару километров. — А суббота остаётся?

Он не сразу ответил. Оторвался от телефона, посмотрел в окно, потом на неё.

— Оксан. Мне Димыч в эту субботу смену предложил взять. Там за день как за два. Давай перенесём? Я же не ради самой смены, это сразу мамин санузел на треть закрывает. Мы же с тобой говорили.

— Ладно. Тогда в другой раз.

Она убрала телефон в сумку. Без обиды в голосе, без вздоха, просто сказала и убрала, и отвернулась к окну, к полям, и смотрела на них так, будто там что-то было. И вот это меня зацепило. Недовольный человек хотя бы объясняет, чего лишился, хоть одним словом, хоть «жалко». А тут разговор закончился до того, как начался. Она даже не попробовала поторговаться.

Я смотрел на дорогу и видел ворота. Сегодняшние. Лера села в машину, ворота поехали, и я стоял на кухне с её пустой кружкой и ждал, обернётся она или нет. Она обернулась и подняла руку, и я поднял свою, с кружкой, и потом ещё стоял, когда ворота уже закрылись. У меня жизнь сложена из таких минут, и я это знаю, как знаешь цену вещи, которую покупал сам.

А следом пришло узнавание, и оно было неприятным. Я так умел. В прошлой жизни любой перенос у меня был обоснован лучше, чем у него, потому что цифры у меня были длиннее. Куршевель мы переносили из-за сделки. Бабушку из-за завода. Бабушке я тогда позвонил и сказал, что приеду в следующем месяце, и она ответила, что ничего, Максимушка, огород подождёт, а я записал себе в календарь и потом эту запись перенёс ещё дважды. У меня не было права усмехаться над человеком, который считает взнос за машину, потому что моё «потом» стоило столько же, а закончилось на глубине двадцати трёх метров.

— Ты пойми, — сказал он ей, — если сейчас смену не взять, то мы санузел только в феврале потянем, а маме к Новому году хотелось.

— Слав, я поняла. С первого раза.

Ссоры не было. Он замолчал, но по ржавой полосе прошла рябь, и я понял, что ему самому её согласие мешает больше, чем мешал бы спор. Спор он умел считать. С согласием считать было нечего.

Над бровью у меня появилось давление. Знакомое, из тех, что к концу поездки становится головой целиком. Я перестал искать их лица в зеркале и вёл машину. Фон всё равно оставался внутри салона, ему деваться было некуда.

* * *

Заговорил он со мной сам, минут через десять. Я к этому не подводил, просто у людей, когда между ними повисает что-то, есть привычка обращаться к третьему.

— Слушайте, а вы как думаете. Вы же в машинах понимаете, раз сервис. У нас «Фокус» двенадцатого года. Ещё поездить или уже копить на замену?

— Посмотреть бы его сначала. По одному возрасту тут ничего не решишь.

— Ну да. — Он подумал. — Она нас в принципе устраивает. Не течёт, не стучит, кондиционер даже работает. Просто мы её в план поставили. Дети растут, багажник маленький, и вообще.

— Если устраивает, значит, время есть.

— Время есть, — согласился он и посмотрел в телефон, где было всё остальное.

Он это сказал без жалобы, как констатируют. И оттуда разговор сам пошёл обратно, к тому, сколько ещё впереди. Я спросил, потому что уже не мог не спросить:

— А в субботу вы что хотели?

Она ответила первой, он ещё думал.

—