Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт»

светом трудную морскую профессию. Глядя на трос или швабру в его руках, я с усмешкой вспоминал и «розу-мимозу» и капитана Гопа. В усмешке не таилась обида: те страницы, что оставляют в одной душе чувство благодарности за соприкосновение с прекрасной сказкой, рождают в другой желание претворить ее в жизнь. Это чувство сродни любви, а та всегда идет рука об руку с упорством в стремлении преодолеть и достичь.

Парусная практика закончилась через месяц. Не буду уверять, что малец очень изменился за это время. Несомненно, в нем происходили изменения внутренние, что-то решалось и пересматривалось, в чем-то он укреплялся, что-то отрицал. Но когда парень появился на «Меридиане» через год, р нем появилась другая стать и окрепшее желание добиться своего.

А ведь несколько здоровяков, уверявших, что пришли на море «по велению сердца», ушли из училища, не выдержав очной ставки с морем,

Вы, конечно, обратили внимание на «тех» и «этих», но я делю их не в хронологическом аспекте, а в духовном. «Те» встречаются и сейчас, но и «эти» жили во все времена, и всегда разными были их души и мысли, отношение к людям и делу.

Мне кажется, романтика объединяет лучшие качества человека. Она, во всяком случае, предполагает, что у него что-то имеется за душой. А если ничего нет? Тогда самая романтическая профессия не избавит от нудной лямки обыденности и скуки, толкающей на бессмысленное хулиганство, а то и преступление.

Сейчас романтика парусов является только частью учебного процесса. Парусная практика не зря ставится в начале обучения, во время духовного становления моряка. В последующей работе ему, скорее всего, вообще не суждено столкнуться с парусами, но пока они являются тем лакмусом, на котором проверяются истинные качества человека, избравшего море своим партнером,

Романтика – не возвышенный флер, обволакивающий соблазнительным ореолом профессию моряка, Она должна стать глубинной подоплекой профессии, направляя поступки изнутри, сливаясь с духовной сущностью. Если это действительно так, если нет увлечения внешней стороной, атрибутикой, или, как мь? говорим, «показухой», то можно верить в истинность выбора цели.

Показуха никогда не приводит к добру. Вспоминается водолаз, с которым пришлось плавать на спасательном буксире «Бдительный». Согласитесь, профессия водолаза тоже окружена ореолом романтики. Так вот, на буксире их было трое. Старшина и второй, постарше, оказались простыми парнями. Они часто помогали в работе нам, матросам. Третий, самый молодой, оказался иным. Высокий и сильный, он зачем-то отпустил бороду, которая не вязалась с синим матросским воротником и тельняшкой в вырезе форменки. Гонора у парня хватало, Он посматривал на нас свысока и, мне кажется, ему не хватало только надписи на лбу: «Водолаз».

По просьбе старшины мне приходилось делать на него карикатуры в стенгазету. Помнится, одна из последних появилась с подписью: «Он водолаз (на берегу!), а как под воду – «Не могу-yi» «Борода» злился, но выводов не делал. Пока редкие водолазные работы проводились на мелководье и в спокойной обстановке, ему все сходило с рук.

Поздней осенью «Бдительный» пришел в Мурманск из Карского моря. Суда каравана помяло льдами, буксиру тоже досталось, нам предстояла дальняя дорога в Калининград, и водолазы занялись осмотром подводной части судов. Дрянная погода и сильные течения затрудняли работу. Водолазов буквально рвало с подкильных концов, держась за которые только и можно было вести осмотр, поэтому несколько таких дней вымотали их.

Наконец все позади и можно уходить в море, и вдруг – чп. Якорь «Бдительного» что-то нашарил на дне, и это «что-то» крепко держало его. Глубины в заливе приличные, но вполне доступные для водолазов.

Под воду ушел тот, что был постарше других. Он сообщил, что лапы якоря запутались в огромной якорь-цепи, лежащей на дне. Сбросить ее он был не в силах, да и время пребывания на почти стометровой глубине ограничено. Зато подъем на поверхность совершался долго, с остановками для декомпрессии. Старшина, спускавшийся вторым, проделал часть работы, завершить которую предстояло «Бороде».

И вот он красуется перед объективом фотоаппарата, с которым, по его просьбе, пришли практиканты-мотористы. На «Бороду» натянули рубаху, навесили груза, затянули «подхвостник». Он выглядел очень эффектно с круглыми ножнами на поясе, в которые завинчивается тяжелый водолазный нож, с черной бородой-лопатой над медью манишки. Однако, ступив на трап, «Борода» загрустил. Он сообразил, что работа на глубине существенно отличается от ползанья под брюхом судна, и отказался идти под воду.

Как его уламывали!

Уговоры не помогли, и на глубину снова ушел тот парень, что ходил к якорю первым. Два глубоководных погружения за день это, как говорится, не пампушки. При возвращении, на одной из промежуточных остановок, он, видимо, на какое-то время забылся, не стравил избыточный воздух, и его выбросило на поверхность. К счастью, декомпрессионная камере оказалась наготове…

Романтическая шелуха и громкие словеса облетели, а ореол «Борода» мог положить в рундук за ненадобностью…

Так каким должен быть моряк? Однозначного ответа на вопрос не дашь. На том же буксире среди штурманов имелся свой «феномен». Им был третий помощник капитана, который совершенно не переносил качки. «Бдительный» же мог переваливаться с борта на борт не хуже Ваньки-встаньки: порой крен достигал полсотни градусов.

Стойкость нашего штурмана выгодно отличалась от поведения репортера-киношника. Того море десять дней выворачивало наизнанку. Отлежав их в лазарете, зеленый и похудевший, он ушел в Мурманске, не сделав ни одного кадра.

Пока один «помирал» в лазарете, второй, испытывая такие же муки, стоял вахту. Стоял, можно сказать, героически. Он приносил в рубку подушку и клал ее на столик для биноклей у лобового Окна-иллюминатора. Когда штурману становилось совсем тошно, он припадал головой к подушке, чтобы перевести дух, потом снова брал пеленги, вел прокладку курса, словом, делал все положенное вахтенному помощнику.

Кого не заинтересует подобная стойкость!? И зачем терпеть такие муки? Отвечая на мои расспросы, штурман не упоминал о романтике, а просто говорил, что уйти с моря выше его сил: «Уж лучше с подушкой, чем без нее и без моря…»

А в нем встречается всякий народ. Появляются молодые люди, при виде которых начинаешь думать, что они родились стариками. Восточная мудрость уверяет, что «мечты курицы не дальше мякины». Мечты молодых стариков начинаются джинсами и дубленками, а кончаются кейсами-дипломатами и десятком модных дисков. Обидно. Заход в очередной порт становится для них не частной деталью, связанной с профессией, а «сердечной привязанностью», основной целью.

Море – не прилавок с барахлом. Это мир, в котором не интересно жить, если не знаешь, не понимаешь и не любишь его. Рано или поздно он отторгает чуждые