Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт»

Работая на траулерах, я многое узнал о море. Каждый трал был открытием. Такого разнообразия форм, красок самых волшебных, форм самых удивительных не встретишь, пожалуй, нигде. Игра сверкающих трепещущих движений настолько потрясала, что хотелось без конца любоваться ими. Я не был одинок в таком желании, но находился хотя бы один, для кого океан значил не больше тазика с соленой водой.

Володька был моим бригадиром-тралмастером и, признаться, неплохим специалистом. Причины взаимных стычек оставались постоянными. Я, отстояв восьмичасовую вахту, вместо того, чтобы идти спать, а через восемь часов явиться на смену свежим и отдохнувшим, забирался в укромный уголок и писал этюд или потрошил какого-нибудь фахака или омара. Он пилил меня, так как не понимал странного и, на его взгляд, никчемного увлечения «всякой дрянью». Бригадир не признавал увлеченности, ни прочих «штучек-дрючек», и в этом отношении был ясен, как столб.

Однажды я не выдержал и все-таки спросил его, почему он не питает интереса к морской живности, или простого любопытства к «штучкам-дрючкам». Ответ я предугадывал, и он оказался равнодушно спокойным: «А мне хоть дерьмо в море возить, – лишь бы деньги платили»…

Через год я встретил его на берегу. Он работал в сетевом цехе и не вспоминал о море, а еще через год перешел в снабженцы…

Как видите, в море идут не одни романтики. Отнюдь. Не скажу даже, что отношение тех и других «фифти-фифти», пятьдесят на пятьдесят. Я не статистик, да и в этом ли дело? Повторяя слова капитана баркентины «Тропик» Вадима Владимировича Чудова, отвечу: «С морем тот в ладу, кто настроил душу в лад с волной».

Чудов знает толк и в море, и в парусах, и в людях. По нему, как по компасу, хорошо сверять курс жизни. Вадиму Владимировичу сейчас за шестьдесят, но он по-прежнему «на палубе» и ведает в Министерстве рыбного хозяйства безопасностью мореплавания. Совсем недавно он улетел по делам в Марокко.

Мы виделись весной прошлого года. Я приехал по делам в Москву и, как только освободился, тотчас приехал к нему. Разговор, естественно, пошел о «Тропике» и «Меридиане», о товарищах. «А помните?…» – «А помнишь?…»

О многом вспомнилось в тот вечер… Вспомнили и о том, как «Тропик», под командой Чудова, влетел в узкую щель Пионерского порта, а с берега, затаив дыхание, следили многочисленные зрители: под парусами решиться на такое! Но капитаны баркентин не зря учили курсантов – теперь с ними можно было решиться на многое!

А было время, когда баркентины гнили, превращенные в склады. Чудов не был бы романтиком, если бы не вернул их из небытия. Многочисленные поездки в Москву принесли желанный результат, и вот перед ними «солнце выдвигается, и воды Атлантического пылают солью…» Пройдут годы, но сколько моряков будет с благодарностью вспоминать время, проведенное на их палубах!

Со временем износились деревянные корпуса судов. Я знал, что «Меридиан» стоит в Клайпеде, превратившись в ресторан-поплавок. О судьбе «Тропика» Вадим Владимирович сказал насупившись, нехотя: «Тоже превратили в кабак. Сгорел… Причин не знаю».

Мы стали жить лучше, появилось множество вещей, а это породило кое у кого не чувство удовлетворения, а желание хватать, покупать, копить, иметь больше, наконец, мы заговорили о престижности вещей. Откуда-то вылезли юркие и ловкие дельцы, способные все достать. Даже книги – книги! – они сумели превратить в источник барыша. Для них романтика – платок тореадора, отвлекающий маневр. Совершив его, дельцы бросают романтику у дверей и вытирают ноги. Бытует фраза: «Романтика предвоенных пятилеток». Она несла с собой не только пафос станков и труб, домен Магнитки и рельс Турк-сиба. Строилась новая душа человека, и когда грянула война, первыми встали на защиту построенного мира именно романтики, сотворившие в те годы не только могучую экономику, но и себя.

Другой нынче стала техника и возможности людей, но разве исчезла романтика на полярных станциях, в песках Мангышлака, на высокогорных астрономических обсерваториях, у нефтяников-первопроходцев в болотах тюменского севера, в цехах заводов и лабораториях ученых?

Ее география не стала меньше. Наоборот, она расширилась, как расширились наши представления о ней. Романтика шагнула в космос, добралась до ледяного купола Антарктиды, помогла достичь спортсменам невиданных вершин, дала хлеб казахстанской целины, проложила каналы в Средней Азии, создала рукотворные моря…

Она везде, и должна быть везде. Только искренность и увлеченность приводят к романтике, а она и есть удовлетворение сделанным, сознание нужности этого дела. Все, к чему мы прикладываем душу, неизменно сопутствует ей. Романтика не позволяет ломаться под грузом жизненных обстоятельств, не дает человеку превратиться в нытика и брюзгу, помогает обрести веру в себя. И тогда в душе и за душой – прекрасная мечта!

* * *

«И нет насыщения жизнью…»

К 70-летию Ксении Некрасовой

Поэта Ксению Некрасову даже среди прилежных читателей стихов знают не все. Хотя ее созданиями восхищались такие взыскательные мастера, как Н. Асеев, А. Ахматова, Ю. Олеша, М. Светлов, А. Толстой, А. Фадеев, С. Щипачев, издавалась она несправедливо скупо. Достаточно сказать, что при жизни (1912 – 1958) у нее вышла лишь одна, в три с небольшим десятка страниц, книжечка. По существу, стихи К. Некрасовой стали обретать известность лишь после смерти их автора; особенно хотелось бы обратить внимание на ее книги, пришедшие к нам в последнее десятилетие – «Стихи» (1973) и «Мои стихи» (1976).

При кажущейся элементарности название последнего сборника исчерпывающе точно. То, что собрано в любой из пяти книг Некрасовой, мог написать только один человек – их автор.

«Косноязычны сердцем мы, и много чувств не названо словами». Некрасова владела тайной перевода «на человеческую речь» самых неназываемых чувств. Таких, как любовь: «Когда стоишь ты рядом, я богатею сердцем, я делаюсь добрей для всех людей на свете». Как патриотизм: «Я долго жить должна – я часть Руси». Как красота: «Было скрипачу семнадцать весен. И, касаясь воздуха смычком, юноша дорогой струн выводил весну навстречу людям».

При всем многообразии поводов, побуждавших «воображение сердца», самородные строки Некрасовой всегда славят чудо и счастье жизни. С мира, увиденного предельно конкретно и осязаемо, сорван покрое будничного и привычного: «И нет насыщения жизнью – и хоть сто лет на земле живи – утоления нет рукам, наглядения нет глазам».

Взгляд поэта на действительность по-детски чист и непосредствен, но нисколько не инфантилен. «Единенье жизни и искусства» в том для Некрасовой и заключалось, «чтобы все, что видишь, все, что