Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

Марга завернула флакон, назвала цену, и я краем глаза увидела, как тяжёлая золотая монета легла на прилавок. Дэйрон убрал свёрток во внутренний карман камзола и повернулся к выходу.

У двери он остановился и посмотрел на меня. Я стояла у витрины, сложив руки перед собой, и ответила на его взгляд ровно.

— Удачи с вашим наследством, леди Дэбрандэ, — сказал он. — Салон вашей матери заслуживает хорошей хозяйки.

— Благодарю, лорд Драгмор.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Через витринное стекло я видела, как он садится на вороного коня, и в руке у него свёрток с духами для какой-то сдержанной, практичной женщины, которая, вероятно, терпеть не могла цветочные ароматы.

Я отвернулась от витрины. Марга смотрела на меня с едва скрываемым любопытством.

— Тень императора, — прошептала она, кивая на дверь. — В нашем салоне. Ваша матушка была бы в восторге.

— Да, — согласилась я. — Наверное.

Потом занялась делом. Потому что дело было единственным, что имело значение, а всё остальное, колючее и неуместное, я запихнула обратно под рёбра, где ему самое место.

Обратная дорога прошла в тишине. Лирра дремала напротив, утомлённая долгим днём. Риган остался в салоне, сверять остатки инвентаря с Маргой. Они, кажется, поладили мгновенно, объединённые общей ненавистью к бардаку, который устроил мой отец.

Я сидела, прижавшись виском к стенке экипажа, и перебирала в голове события дня. Астра в безопасности у Кассии. Риган на работе. Салон живой, запущенный, но живой. Сильфий через неделю. Аптеки нужно будет объехать отдельно, на это уйдёт ещё пара дней.

И Дэйрон. Уже дважды. Совпадение, конечно. Столица велика, но деловые кварталы тесны, а улица Медников и Лиловая находятся в паре кварталов друг от друга. Ничего странного.

Сдержанная. Практичная.

Я прикрыла глаза. Хватит. Есть вещи поважнее. Аптеки, поставщики, Виллария, совершеннолетие Мардин, удочерение, помолвка, Лифас. Целый список из пунктов, каждый из которых может уничтожить меня, если я отвлекусь хоть на секунду.

Экипаж въехал в ворота поместья. Лирра проснулась, моментально собралась и выскочила первой, чтобы открыть мне дверцу. В доме было тихо, Виллария и Мардин ужинали в малой столовой, и я прошла мимо, поднявшись к себе.

В комнате я села за стол, открыла записную книжку и начала писать. Список поставщиков, которых нужно сменить. Список расходов на ближайший месяц. Имена мастеров, которых Марга рекомендовала нанять. Сроки поставки сильфия. Всё, что нужно было сделать, прежде чем мир, который я по кускам отвоёвывала у собственной семьи, снова попытается развалиться.

На полях записной книжки, между цифрами и именами, моя рука сама собой вывела слово. Я посмотрела на него, нахмурилась и зачеркнула.

Потом зачеркнула ещё раз, жирнее, чтобы точно было не прочитать.

Лирра постучала и вошла с чашкой чая. Мятный, как всегда.

— Спокойной ночи, леди Элея.

— Спокойной ночи, Лирра.

Я отпила чай и вернулась к списку. За окном темнело. До совершеннолетия Мардин оставалось чуть больше двух недель.

А зачёркнутое слово в записной книжке всё равно читалось сквозь чернила.

Глава 9

Виллария пришла ко мне после завтрака.

Я сидела у стола, разбирая записи, когда дверь открылась без стука. Мачеха вошла мягко, почти бесшумно, и прикрыла дверь за собой. Она была одета в домашнее платье цвета топлёного молока, волосы убраны в безупречный узел, на лице выражение мягкой, почти материнской заботы. Это выражение я помнила с детства, и ничего хорошего оно мне раньше никогда не приносило.

— Элея, милая, — она села на край кровати, сложила руки на коленях и посмотрела на меня с лёгкой, тёплой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь? Я заметила, что ты в последнее время очень бледная. Плохо спишь?

— Всё хорошо, матушка. Спасибо, что спросили.

— Ты столько времени проводишь вне дома, — продолжила она, и её голос стал ещё мягче, обволакивающий, как тёплое одеяло. — Эти поездки тебя утомляют. Тебе нужен отдых, Элея. Тебе нужно побыть дома, в тишине, заняться чем-нибудь спокойным. Вышивкой, например. Помнишь, как ты любила вышивать?

Я смотрела на неё и молчала. Что-то в её интонации было странным, неуловимо фальшивым, будто она произносила заученный текст и одновременно вкладывала в каждое слово что-то ещё, какой-то дополнительный вес, который должен был придавить, пригнуть, заставить кивнуть и согласиться.

— Тебе совершенно незачем ездить в город, — произнесла Виллария, и её светлые глаза чуть сузились, сфокусировавшись на мне с давящей концентрацией, от которой у меня в детстве мутнело в голове. — Ты устала, Элея. Тебе лучше остаться дома. Тебе лучше слушать меня.

И тогда я поняла.

Она пыталась воздействовать на меня. Тем самым способом, который в прошлой жизни превращал меня в безвольную куклу, послушно подписывающую документы на передачу собственности.

Внушение. Слабый дар, который Виллария компенсировала терпением, хитростью и отварами, притупляющими волю жертвы. Я вспомнила, как в прошлой жизни перед каждым важным разговором мне становилось странно легко в голове, будто мысли замедлялись и покрывались ватной плёнкой. Как я соглашалась с вещами, которые в здравом рассудке никогда бы не приняла. Как после таких разговоров часами сидела в прострации, силясь вспомнить, что именно сказала и почему.

Только отвар. Без него её дар был слишком слаб для взрослого человека.

Я усмехнулась. Коротко, одним уголком рта.

— Да, матушка, я, пожалуй, займусь вышивкой, — произнесла я ровным, совершенно спокойным тоном. — Но чуть позже. Сегодня у меня дела в городе.

Виллария замерла. Её улыбка застыла на лице, как маска, под которой что-то тяжело и медленно ворочалось. Она ждала другой реакции. Остекленевшего взгляда, вялого кивка, послушного «да, матушка, конечно». А получила ясные глаза и усмешку.

— Элея, — повторила она, и нажим в её голосе стал отчётливее, грубее, будто она увеличивала давление на заевший рычаг. — Ты меня слышишь? Тебе лучше остаться дома.

— Я вас прекрасно слышу, — ответила я и вернулась к записям. — Дверь, пожалуйста, прикройте за собой.

Секунда тишины. Две. Потом Виллария поднялась с кровати. Движение было резким, лишённым её обычной плавности, и когда она выходила из комнаты, я заметила, что её лицо побелело до синевы, будто вся кровь разом ушла куда-то внутрь.

За дверью послышался её голос, сдавленный, яростный, обращённый к кому-то в коридоре.

— Она выпила чай?

Голос Азуры, глухой и бесцветный:

— Должна была, госпожа. Я всё сделала, как вы…

— Значит, плохо сделала! —