Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

Обратная дорога прошла быстро. Лирра сидела напротив, сытая и довольная после кухни Морванов, и я рассказывала ей о лавках, которые скоро перейдут ко мне, и о том, что ей предстоит узнать о травах, маслах и рыночных ценах.

Поместье Дэбрандэ встретило нас привычной серой громадой. Но впервые при виде этих стен у меня ёкнуло сердце, потому что где-то там, в кабинете за тяжёлой дубовой дверью, лежало письмо, которое должно было изменить всё.

Вечером, после ужина, Глэй прислал за мной горничную.

— Барон просит вас в кабинет, леди Элея.

Я поднялась, одёрнула платье и спустилась вниз.

В кабинете горели свечи. Глэй сидел за столом, перед ним лежала толстая папка, перевязанная бечёвкой. Рядом стоял стакан воды, к которому он явно так и не прикоснулся.

В углу, в кресле у камина, сидела Виллария. Она сложила руки на коленях и смотрела на меня. Её светлые глаза были абсолютно неподвижны, и в их глубине горело что-то ровное, холодное, терпеливое, как пламя за стеклом лампы.

— Сядь, — сказал Глэй.

Я села.

Он молча развязал бечёвку, раскрыл папку и пододвинул её ко мне. Внутри лежали документы. Много документов. Свидетельства о праве собственности на три аптечные лавки и парфюмерный салон. Торговые лицензии. Договоры аренды помещений. Бухгалтерские книги, три толстых тетради в кожаных переплётах. Печати, доверенности, ключи.

Всё. Всё наследство моей матери, которое Глэй восемь лет держал в своих руках.

Я перебирала бумаги молча, проверяя каждый документ. Числа, подписи, печати. Всё выглядело подлинным. Бухгалтерские книги я изучу позже, с Риганом, который знает их содержимое лучше, чем кто-либо.

— Благодарю, отец, — сказала я, закрывая папку.

Глэй ничего ответил. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел мимо меня в стену.

Я встала, прижала папку к груди и повернулась к двери. На полпути задержалась у кресла Вилларии.

Мачеха смотрела на меня снизу вверх. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Но в глазах, в этих светлых, холодных глазах, медленно ворочалось что-то тяжёлое и опасное. Она улыбнулась мне. Тонко, едва заметно, уголками губ.

Эта улыбка ничего хорошего не обещала.

Я кивнула ей и вышла.

В коридоре перевела дыхание. Прижала папку крепче и пошла к лестнице, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Лавки были моими. Официально, на бумаге, с печатями и подписями.

На верхней ступеньке меня ждала Лирра с чашкой свежезаваренного чая. Я взяла чашку, отпила и почувствовала мятный привкус.

— Спасибо, Лирра, — сказала я.

— Спокойной ночи, леди Элея.

Я вошла к себе, закрыла дверь, положила папку на стол и села на кровать. Провела ладонью по корешкам бухгалтерских тетрадей.

За окном светила луна, и в её свете бледный колокольчик сильфия, засушенный между страниц книги, лежащей на столе, казался почти белым.

Я легла, подтянула одеяло и закрыла глаза.

Уже завтра начнется совсем другая жизнь.

Глава 8

Утренний туман лежал над ручьём плотным, молочным слоем, скрывая воду и превращая ольховые кусты в размытые серые пятна.

Я спешилась на нашем берегу, у старой ивы, и привязала обеих лошадей к ветке. Астру и каурую кобылку из отцовской конюшни, безымянную, смирную, взятую специально для обратной дороги.

Астра фыркнула, обеспокоенная непривычно ранним выездом и соседством чужой лошади, и ткнулась носом мне в карман, по привычке выискивая сухарь.

Я достала из поясной сумки последний, специально припасённый, и положила на ладонь. Астра захрустела, роняя крошки на траву, а я стояла, уткнувшись лбом в её тёплую шею, и слушала, как она жуёт. Ровно, мерно, с тем спокойным, бездумным удовольствием, на которое способны только лошади и маленькие дети.

Стук копыт с той стороны ручья. Кассия вынырнула из тумана верхом на своей гнедой, в рабочей одежде и высоких сапогах, забрызганных росой.

— Привела? — спросила она, спешиваясь.

— Привела.

Кассия подошла к Астре, осмотрела её быстро и цепко, как осматривают лошадей люди, которые разбираются в них с детства. Провела ладонью по крупу, проверила копыта, заглянула в зубы. Астра терпеливо стояла, только ушами повела, привыкая к чужим рукам.

— Хорошая кобыла, — констатировала Кассия. — Ухоженная. Бертам своё дело знает.

— Кассия, — я сглотнула, и горло предательски сжалось. — Береги её. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, и в её карих глазах на секунду мелькнуло что-то мягкое, быстро спрятанное за привычной деловитостью.

— Поставлю в дальний денник, рядом со своей. Конюх Торвис с жеребятами обращается, как с собственными детьми, так что твоя серая будет в полном порядке. Если кто-нибудь из твоих домашних спросит, скажу, что купила кобылу на ярмарке.

Я кивнула. Отвязала Астру от ветки и протянула поводья Кассии. Наши пальцы соприкнулись на кожаном ремешке, и Кассия чуть сжала мою руку.

Астра, почуяв, что её куда-то ведут, обернулась и посмотрела на меня. Большие, влажные глаза с длинными ресницами, спокойный, доверчивый взгляд. Она ведь совершенно ничего в происходящем не понимала. Просто шла за новой рукой, потому что рука пахла сеном и была уверенной.

Кассия перевела её через ручей в мелком месте, вода захлестнула сапоги, но она даже бровью не повела. На том берегу обернулась.

— Элея. Она будет ждать тебя.

Я стояла на своём берегу и смотрела, как два силуэта, гнедая и серая в яблоках, медленно растворяются в утреннем тумане. Когда стук копыт затих, я ещё несколько минут слушала тишину, прежде чем отвязать каурую и подняться в седло.

Обратная дорога на чужой лошади ощущалась иначе. Каурая шла ровно, послушно, но в её шаге было что-то деревянное, механическое. Я гладила её по шее из вежливости и думала об Астре.

К полудню я уже сидела в тесной каморке на втором этаже трактира «Три ступени», на южной окраине города, за два квартала от старой мельницы. Лирра стояла у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдала за тем, как я раскладывала бухгалтерские тетради на шатком столе.

За Риганом я послала ещё утром, отправив записку через мальчишку с рынка. Короткую, без подписи: «Три ступени. Второй этаж. Комната у лестницы. Полдень».

Он пришёл вовремя. Я едва узнала его. Борода была коротко подстрижена, волосы вымыты и собраны в хвост, а вместо лохмотьев на нём была простая, но чистая рубашка и потёртый, но целый сюртук. Глаза по-прежнему красные, руки по-прежнему дрожали, но в его осанке появилось что-то, чего я раньше не замечала.

—