Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

Мне она определённо нравилась.

Глэй вернулся к ужину. Тяжело сошёл с лошади, отдал поводья конюху и прошёл в дом, бросив на ходу, чтобы ему принесли еду в кабинет. Выглядел он усталым и злым, и прислуга шарахалась от него, как от грозовой тучи.

Ужин прошёл без него, в непривычной тишине. Виллария ела молча, бросая на меня короткие, острые взгляды. Мардин, почуяв, что расстановка сил за столом снова сместилась, тоже притихла. Роэлз ковырял кашу ложкой и украдкой улыбался мне.

Я дождалась, пока все разойдутся. Виллария увела Мардин в малую гостиную, Роэлз ушёл к себе, и дом постепенно затих, только в кабинете Глэя горел свет и доносился приглушённый звон посуды.

Я постучала в дверь кабинета.

— Войди, — буркнул отец.

Отец сидел за массивным столом, перед ним стояла тарелка с остатками ужина и стакан воды. Он поднял на меня хмурый, недовольный взгляд.

— Чего тебе, Элея?

— Мне нужно с вами поговорить, отец. Наедине.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Его рыжие, поредевшие волосы были растрёпаны, на лбу блестела испарина.

— Виллария мне уже всё рассказала, — буркнул он. — Служанку наняла. Деньги непонятно откуда. С Морванами якшаешься, хотя тебе запретили. И вот ещё что, — он наклонился вперёд, — она говорит, ты угрожала ей судом. Это правда?

— Я сказала, что обвинения в распутстве без доказательств, произнесённые при свидетелях, подпадают под уложение о чести рода. Это факт, а не угроза.

Глэй поморщился.

— Откуда у тебя деньги на служанку?

— Я продала одно из старых украшений, — ответила я равнодушно. — Бабушкину брошь. Она всё равно лежала в шкафу без дела.

Отец побагровел.

— Ты продала фамильные…

— Мои, отец. Бабушка подарила их маме, мама оставила их мне. Это моя собственность.

Он открыл рот, закрыл. Я видела, как слова «фамильная ценность» и «твоя собственность» столкнулись в его голове и застряли, потому что оба утверждения были правдой, и второе перевешивало первое.

Я достала из поясной сумки сложенное письмо и положила его на стол перед ним.

— Прочитайте. Пожалуйста.

Глэй уставился на бумагу, потом на меня, потом снова на бумагу. Сломал печать с видимой неохотой, развернул лист и начал читать.

Я стояла и смотрела, как меняется его лицо. Краска, залившая шею и скулы, медленно отступала. Кожа бледнела, как бледнеет воск, когда из-под него убирают огонь. К середине письма его пальцы, сжимавшие край листа, слегка дрожали. К концу он побелел так, что веснушки на переносице проступили яркими, отчётливыми пятнами.

Он дочитал. Положил письмо на стол. Медленно поднял на меня глаза.

Его взгляд потемнел, как небо перед грозой. В нём бурлило столько всего, ярость, страх, обида, унижение, что я на секунду ощутила почти физический напор, будто стояла на ветру. Но крика я ждала напрасно. Глэй молчал. Долго, тяжело, перемалывая что-то внутри.

— Тальвер, — произнёс он наконец, и имя юриста прозвучало, как ругательство.

— Тальвер, — подтвердила я.

— Канцелярия опекунского надзора, — он ткнул пальцем в строчку письма. — Ты мне угрожаешь.

— Я уведомляю вас о своих правах. Согласно уложению о наследовании, вы утратили право на управление моим имуществом три месяца назад. Это факт, отец. Я ничего не выдумываю.

— Когда ты стала такой? — спросил он глухо, и в его голосе прозвучало что-то, чего я прежде от него слышала. Почти растерянность.

Я посмотрела на человека, который продал меня в политический брак, годами воровал моё наследство, и сейчас сидел передо мной побелевший от гнева. Мой отец. Я так долго ненавидела его, что ненависть стёрлась до тупой, ноющей усталости.

— Я такой была всегда, отец. Просто у любого терпения есть предел прочности. Моё лопнуло.

Глэй молчал. Его пальцы лежали на письме, тяжёлые, неподвижные.

— Вы можете передать мне документы добровольно, — продолжила я тем же ровным тоном. — Тихо, без огласки. Я знаю, что в бухгалтерии лавок есть… расхождения. Я готова принять документы как есть. Мне скандалы ни к чему, отец. Вам, полагаю, тоже.

В его взгляде мелькнуло понимание того, что я только что сказала. Я знаю, что ты воровал. И я даю тебе возможность выйти из этого с достоинством. Или с тем, что от него осталось.

— Мне нужно время, — выдавил он.

— Три дня, — ответила я. — Больше ждать мне сложно.

Я повернулась к двери.

— Элея, — окликнул он, и я остановилась, положив руку на ручку. — Если ты думаешь, что лавки принесут тебе свободу…

— Спокойной ночи, отец.

Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре перевела дыхание. Руки тряслись, и я сцепила пальцы в замок, пока добиралась до лестницы. Ноги были ватными.

Но я это сделала.

На следующее утро я велела Лирре готовиться к поездке. Мы ехали к Кассии, и впервые за всё это время рядом со мной в экипаже сидел человек, который был на моей стороне.

Лирра оказалась наблюдательной. Стоило нам отъехать от поместья, она заговорила, негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.

— Леди Элея, вы позволите мне кое-что сказать?

— Говори.

— Прислуга в вашем доме… они о вас много говорят. Я вчера ужинала на кухне с горничными.

Я повернулась к ней.

— И что они говорят?

— Жалеют вас, — просто ответила Лирра. — Мирта, та, что постарше, сказала, что вы единственная в семье, кто с ними здоровается по утрам. Кухарка Дорис вчера положила мне двойную порцию каши и шепнула: «Хорошо, что у нашей леди наконец появился свой человек. Давно пора. Семейка та ещё».

Я молчала.

— А Азура, — продолжила Лирра, — её боятся все. Мирта говорит, что Азура каждый вечер докладывает леди Вилларии обо всём, что происходит в доме. Кто с кем разговаривал, кто куда ходил, кто что ел. Горничные при ней стараются рта лишний раз не открывать.

— Это я знала, — кивнула я. — Спасибо, Лирра. Продолжай слушать. Только осторожно. Азуре про наши разговоры знать совсем ни к чему.

— Разумеется, леди Элея.

Экипаж свернул с тракта на просёлочную дорогу, ведущую к поместью Морванов. Земли виконта начинались за каменным мостом через тот самый ручей, и уже по мосту было видно, что