Развод. Свободна по собственному приказу - Ирма Шер

— Антон! — Слышу знакомый голос справа. — Привет, можем поговорить?

Егор. Стоит у лавочки, руки в карманах, смотрит с той своей прищуренной ухмылкой. Хочет поговорить. Знаю. Но мне нечего ему сказать.

Я прохожу мимо.

— Антон, э, ты чего? — Он что-то ещё говорит за спиной, но я уже не слышу. Или слышу, но слова не доходят, застревают где-то снаружи, не могут пробиться сквозь этот гул.

Как она могла даже подумать о разводе?

Шаги твёрдые, быстрые. Асфальт под ногами крепкий. Ворота КПП. Дежурный вскидывается, видит моё лицо и что-то говорит товарищу вполголоса. Я замечаю краем глаза, как они оба чуть отступают. Умные. Правильно.

Прохожу.

Территория части встречает меня привычным шумом. Где-то команды, где-то техника, где-то голоса. Всё, как всегда. Я иду, и люди расступаются. Просто чувствуют, что не стоит ко мне сейчас лезть.

Это я умею, всегда умел. Когда внутри все кипит, снаружи видно все без слов.

Она решила меня бросить!

Мысль впивается в мозг, простреливает висок, боль острая, злая. Варя. Моя Варя, которую я привёз в этот городок, для которой выбрал квартиру, которая никогда ни в чём не нуждалась. Она сидела и заполняла какую-то форму. Спокойно. Методично. Как будто речь шла не о нас, а о смене номера телефона.

Распад семьи!

Я сжимаю зубы так, что они скрипят от давления.

Значит, нашла лучше? Значит, решила, что я недостаточно хорош? Что она посмотрит вокруг и выберет лучше? Я, который тащил на себе всё. Службу, деньги, крышу над головой, будущее. Я!

Злость поднимается опасной волной, горячей, почти сладкой в своей ярости. Я чувствую ее вкус на языке. Сжимаю руки в кулаки так сильно, пока не начинают белеть костяшки.

— Антош!

Голос лёгкий, певучий, летит навстречу, как будто колокольчик.

Оксана идёт от корпуса санчасти. Халат белый, волосы убраны, но несколько прядей выбились и чуть вьются у висков. Она улыбается. Легко, без усилий, как улыбаются люди, которым хорошо в собственной шкуре.

— Погода сегодня замечательная, правда? — говорит она, и голос у неё такой, будто мир вокруг действительно прекрасен, и других вариантов нет.

— Ага, — бурчу я. — Супер просто.

Она останавливается. Смотрит на меня внимательно, чуть склонив голову набок.

— Что случилось? Выглядишь не очень.

— Всё нормально.

— Неправда. — Она подходит ближе. Тонкие пальцы ложатся на моё предплечье, почти невесомо, но я чувствую это касание сквозь плотную ткань. Сжимает слегка. Чуть-чуть. — Может, я могу, чем помочь?

Я смотрю на неё.

Глаза блестят. Живые, тёплые, без той усталости, которая в последнее время поселилась в Вариных. Без этого напряжения, без этой тихой войны, которую она объявила мне сегодня молча.

В голове мысль. Быстрая, почти неуловимая.

А почему бы и нет…

— Пойдём ко мне в санчасть, — говорит она, и в голосе её, та особенная интонация, которую я давно распознал. — Я тебе расслабляющую процедуру сделаю. Ты весь как натянутая струна.

Она уже берёт меня под руку, уже ведёт, уже чуть прижимается плечом. Так невинно, как бы невзначай.

Благодарная женщина. Знает чего хочет. Никаких форм, никаких подписей. Просто вот она, рядом, тёплая, без вопросов.

— Пошли, — говорю я. — Мне надо расслабиться.

Она улыбается еще шире.

В кабинете тихо. Жалюзи опущены, свет мягкий, полуденный зной остаётся снаружи. Ключ поворачивается в замке. Щелчок, короткий, окончательный.

Оксана расстёгивает верхнюю пуговицу халата. Медленно. Обводит ногтем ключицу. От одного плеча к другому и смотрит на меня из-под ресниц. Кожа белая, почти прозрачная, как фарфор тонкая.

Она подходит вплотную. Встаёт между моих колен.

— Антош, может, тебе лучше на кушетку прилечь? — говорит она, и голос чуть хрипловатый, чуть тягучий, совсем не медицинский. — Я за аппаратом пока схожу. Микротоки, хорошо кровь разгоняют. Мышцы прорабатывают. Зажимы снимают.

Её руки ложатся мне на плечи.

— Тебе напряжение надо снять...

— Надо, — говорю я.

И тяну руки к её бёдрам. Ткань халата тонкая, кожа ее тёплая, под ладонями. Формы плавные, она живая, настоящая. Сжимаю ее, притягиваю к себе, и она выдыхает. Коротко, с дрожью, которая проходит по всему телу, и я её чувствую, каждой точкой соприкосновения чувствую.

Она садится мне на колени.

Халат задирается, узкий, неудобный для этого движения и именно поэтому совершенный. Она отклоняется назад, смотрит на меня. Щёки чуть порозовели, дыхание неровное.

— Антош... это же неправильно...

Но в голосе нет ни грамма сопротивления. Только притворство. Лёгкое, игривое, как упаковка вокруг подарка, который уже и так твой.

Она расстёгивает пуговицы одну за другой. Халат разъезжается в стороны. Короткий топ, тёплая кожа, та самая прозрачная белизна, что мерцает в полутени кабинета.

Я кладу руки ей на поясницу. Рывком придвигаю ближе.

— А вот так, правильно?

Она медленно облизывает губы кончиком языка.

Поёрзывает, устраивается на мне поудобнее, и в этом движении, всё. Никакой войны. Никаких форм. Никаких слов про развод.

— Да, — выдыхает она.

Я смотрю на неё и думаю о Варе.

Думаю и выбираю не думать.

Глава 25

Варя

Телефон не собирается.

Я сижу на кухонном полу уже третий час. Передо мной аккуратно разложены детали телефона, будто это детали пазла, который я пытаюсь собрать обратно.

Экран треснул насквозь. Одна длинная трещина и от неё исходят миллион паутинок в стороны. Крышка держится, но что-то внутри сломалось окончательно, и телефон не включается. Просто черный экран и молчит. Чёрный прямоугольник в руках, мёртвый, холодный, бесполезный.

Как и всё остальное этом вечером.

Антон не вернулся. Я ждала сначала, а потом поняла, что ничего не изменить. Его. Нас не изменить. Глядя на фонарь во дворе и считая минуты. Потом перестала ждать. Просто лежала и смотрела в потолок, и слушала, как тишина в квартире становится плотнее, гуще, как вата, которую набивают в грудную клетку.

Тут я понимаю, что у меня остался один шанс.

Открыла ноутбук.

Экран вспыхнул, и в темноте кухни это показалось почти жестоким. Столько света, когда внутри всё тёмное, глухо, закрыто.

Писать некому. Я это поняла, пока смотрела на список контактов. Подруги остались там, до городка, до Антона, до этих пяти лет, которые как-то незаметно вытеснили всё остальное. Маме нельзя, она сразу начнёт плакать, и мне придётся её успокаивать. Да и позвонить я не могу, чтобы все нормально объяснить.

Я открыла