Развод. Свободна по собственному приказу - Ирма Шер

— Но... — Она молчит ещё секунду. — Что случилось? Вы поссорились?

— Мам, он изменяет мне. — Говорю это спокойно, почти устало. — Не первый раз и не второй. Я знала давно. Все знали давно. Мне стыдно было выйти во двор, потому что соседки перешёптывались у меня за спиной. Понимаешь? Я жила в этом городке, где все всё знают, и каждый день делала вид, что ничего нет.

— Варя. — Мамин голос становится плотнее, строже. — Антон, общительный человек. Это его характер. Некоторые люди просто не умеют держать дистанцию, особенно военные, там своя среда, свои традиции. Не надо из этого делать трагедию.

Я на секунду замолкаю.

— Мам, это не общительность. Это измена. Это разные вещи.

— Варенька, ты придумываешь. Слухи есть везде, особенно в таких городках, там нечем заняться, вот и говорят злые языки. Зависть. Антон тебя обеспечивает, любит, он места себе не находит, пока ты где-то у подруги...

— Мама, — перебиваю я тихо. — Я не придумываю. Я это чувствовала. Я это знала. Я молчала пять лет и всё равно знала.

— Ну и что, — говорит она почти мягко, почти нежно, и именно эта мягкость режет острее всего. — Варя, все пары через это проходят. Это не повод ломать семью. Ты замужем, у тебя стабильность, муж при погонах. Хватит мучиться ерундой, возвращайся домой. Поговорите, помиритесь. Так бывает.

Горечь поднимается от живота вверх к горлу. Молчу. Потому что понимаю, её не переубедить. Не сегодня. Может, никогда. У неё в голове другая картинка. Красивая, правильная, с цветами на праздник и крепким рукопожатием.

— Мам, — говорю я, наконец. — Я тебя прошу об одном. Не давай Антону мой новый номер. Пожалуйста.

— Варя, он же муж твой...

— Мама. — Я произношу это слово медленно, с нажимом. — Пожалуйста.

Она протяжно вздыхает. С той интонацией, с которой вздыхают, когда считают тебя неразумным ребёнком.

— Хорошо. Не дам. Только ты подумай ещё раз, хорошо? Не торопись.

— Хорошо, мам.

— Ну целую тебя. Звони.

— Пока.

Отключаюсь.

Сижу с телефоном в руке и смотрю в окно. За стеклом чужой город. Огни, машины, чьи-то жизни, которые идут дальше спокойно, без надрыва.

Мама меня не поняла. Или не захотела понять. Это разные вещи, я знаю. Но сейчас не могу разобраться, какое из них больнее.

Осадок остаётся. Тяжёлый, горьковатый, как остывший чай, который забыла выпить.

Тянусь к подоконнику. Беру хризантему, ту, что он принёс сегодня. Кручу в пальцах. Белый лепесток отрывается и падает вниз, медленно, почти задумчиво.

Я смотрю, как он летит.

И думаю о том, как Егор поставил передо мной кружку. Как его пальцы задержались на мгновение. Как он спросил «как ты?» и ждал настоящего ответа.

Просто ждал. Ему было не все равно.

Глава 29

Егор приходит позже обычного.

Я уже начинаю беспокоиться. Смотрю на часы, потом в окно, потом снова на часы. Егор никогда не опаздывает без предупреждения. Это я тоже успела выучить за эти две недели. Поэтому, когда, наконец, слышу его шаги на лестнице, что-то внутри меня разжимается с облегчением. Три удара в дверь.

Открываю.

И замираю.

— Господи, — выдыхаю я.

Бровь рассечена. Не сильно, но кровь уже запеклась тёмной полосой к виску. Нижняя губа разбита, припухла с левой стороны. Он стоит прямо, плечи расправлены, но я вижу по тому, как он держит руку, по тому, как чуть медленнее обычного моргает, что устал. Физически, до самого своего предела.

— Егор. — Я тяну его за руку, не спрашиваю, не жду. — Иди сюда.

Он подчиняется без слов. Это само по себе говорит о многом. Егор, который никогда не подчиняется просто так, идёт за мной в ванную молча, как ребёнок, у которого кончились силы спорить.

Усаживаю его на край ванны. Открываю шкафчик, достаю аптечку. Беру пластырь, перекись, вату. Руки двигаются сами, но внутри всё ещё не успокоилось. Сердце стучит громче, чем нужно.

— Голову чуть назад, — говорю я.

Он откидывается. Смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде читается усталость, и что-то ещё, тихое, внимательное. Он следит за каждым моим движением. За тем, как я разворачиваю вату. За тем, как наклоняюсь ближе. За тем, как хмурю брови, осматривая место рассечение.

— Не глубоко, — говорю я, скорее себе. — Но некрасиво.

— Ничего страшного.

— Это я сама решу.

Касаюсь ватой с перекисью, и он чуть вздрагивает. Совсем едва, почти незаметно. Я так близко, что слышу его дыхание. Ровное, медленное, чуть тяжелее обычного. Чувствую тепло его кожи под пальцами, когда придерживаю бровь. Он не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто боится отвести взгляд и потерять меня, снова.

Я смущаюсь. Просто и неожиданно, как в шестнадцать лет. Тело реагирует раньше головы. Щёки теплеют, пальцы становятся чуть менее уверенными, и я злюсь на себя за это, потому что сейчас не время, и место неподходящее, и вообще.

— Губу покажи, — говорю я строго. Строго — это чтобы скрыть смущение.

Он чуть поворачивает голову. Губа рассечена меньше, но опухла заметно. Я осторожно промакиваю, и он не вздрагивает на этот раз. Просто смотрит. И это его молчаливое, неотрывное внимание хуже любых слов. Оно залезает мне под кожу, разливается там теплом. Добирается до самых потаенных мест, которые я старательно держу закрытыми.

— Что случилось? — спрашиваю я, наконец. Клею пластырь, разглаживаю края. Не смотрю на него. Избегаю его взгляда, потому что слишком проникновенно.

— Поговорил с Антоном, — говорит он спокойно. Слишком спокойно, для той ситуации, в которой он оказался по моей вине.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него секунду. И это самая длинная секунда в моей жизни.

— Выяснили кое-какие старые моменты.

Больше он не говорит ничего. И по лицу, по этой закрытой, каменной линии челюсти, я понимаю, что и не скажет. Что там было между ними, останется между ними. Мужское, своё, без деталей и объяснений. Я не спрашиваю. Просто убираю вату, закрываю перекись и смотрю на его лицо. Уже обработанное, с маленьким пластырем над бровью.

— Спасибо, — говорит он тихо.

— Не за что, — отвечаю я, и голос выходит мягче, чем я хотела.

В эту ночь он остаётся.

Не потому, что я прошу. Просто в