Не мой формат - Кира Северина

Гарик. Безобидный, как диванная подушка, но с руками. С руками, которыми он будет её страховать, поддерживать, ловить. Нет.

«Семейный» муж, который доведёт её до развода за два дня, ещё не успев познакомиться. Нет.

Кто угодно. Любой. Нет.

Сама мысль о том, что её пристегнут к другому, прижмут к другому, что она будет смотреть на кого-то снизу вверх и говорить «посмотри на меня, не вниз» кому-тоне мне, — выворачивала меня наизнанку медленно и качественно.

Я, человек, который пришёл сюда выиграть приз, вдруг понял простую вещь.

Она мне не приз. Призы выигрывают и ставят на полку. А от этой женщины меня выворачивает при одной мысли, что её отдадут кому-то ещё.

Это не азарт. Это что-то куда хуже.

И куда серьёзнее.

* * *

Вечером мы вернулись в нашу комнату. Может, в последний раз — нашу.

Она стояла у окна, обхватив себя руками, и впервые за всё время молчала. Не язвила, не строила вал, не объявляла, что «ничего не было». Просто смотрела в темноту, и по её плечам я видел, что она думает о том же, о чём я.

Что в понедельник нас разведут. Что эта комната, эта кровать, эта дурацкая, выстраданная, единственная в своём роде «мы» — заканчивается.

— Соболева, — сказал я.

— М-м.

— Иди сюда.

Она обернулась. И не стала спорить. Не сказала «сам иди», не вспомнила про чайники, не спрятала глаза. Просто посмотрела на меня — тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё обрывалось, — и я понял, что она решила то же, что и я.

Если нас разводят в понедельник — значит, эта ночь наша. Вся. До дна.

— Один раз, — тихо сказала она, подходя, и я услышал, как дрогнул её голос на знакомой формуле. — Чтобы…

— Не ври, — перебил я, притягивая её к себе. — Хватит с нас «один раз, чтобы отпустило». Сегодня — наоборот. Сегодня я хочу, чтобыне отпустило. Чтобы в понедельник, кого бы тебе ни всучил их алгоритм, ты помнила только это. Толькоменя.

Она вцепилась в мою футболку — ту самую, со следами её ногтей, которая в этом доме уже пострадала больше, чем я за всю карьеру.

— Самоуверенный гад, — выдохнула она мне в губы.

— Влюблённый гад, — поправил я.

Вслух. Ну иидиот.

Хотя сам не понял, в какой момент это стало правдой.

А потом перестал понимать вообще что бы то ни было, потому что целовал её так, будто за окном правда конец света, а у меня есть всего одна ночь, чтобы вписать себя в неё намертво — до того, как чужой холодный алгоритм попробует нас стереть.

* * *

Она ответила на поцелуй с отчаянием голодного. Не с нежностью — это было потом.

Сначала былголод.

Голод, который копился три недели, пока мы играли в «просто партнёров». Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи, как она прижимается всем телом, пытаясь сократить расстояние, которого уже не было.

Это был не поцелуй прощания. Это была битва.

Битва за право оставить на ней свой след так глубоко, чтобы никакой Денис, Гарик или алгоритм не смогли его стереть.

Я оторвал губы от её, тяжело дыша, и схватил за руку, таща к кровати. Она не сопротивлялась, только пугливо взглянула на камеру в углу комнаты. Красная лампочка горела как укор.

— Пусть смотрят, — выдохнул я, срывая с неё тонкую майку. — Пусть видят, что тымоя.

Её грудь поднялась от резкого вздоха. Я уронил майку на пол и замер на секунду.

Я видел её голой, но хотелосьещё.

Соски затвердели от возбуждения и прохлады воздуха, и я склонился, чтобы взять один в рот.

Она ахнула, её руки вцепились в мои волосы, прижимая меня к себе. Я ласкал её языком, покусывал, чувствуя, как она дрожит подо мной.

Я хотел сделать так, чтобы она забыла своё имя. Чтобы помнила только моё.

Мои руки скользили по её телу — по изгибу талии, по упругим бёдрам, по коже, которая горела под моими пальцами. Я оторвался от её груди и посмотрел в глаза. Они были тёмными, расширенными, в них плескалось всё то же отчаяние, что и во мне.

— Макс, — прошептала она. Просто имя. Но прозвучало как мольба.

Я не ответил словами. Я сдёрнул с неё остатки одежды, расстегнул свои джинсы и лёг между её ног.

Она тут же обвила меня бёдрами, двигаясь, подстраиваясь, и я понял, что она хочет того же, что и я.

Без прелюдий, без нежности. Просто взять. Забрать. Захватить.

Я вошёл в неё одним резким движением, и она вскрикнула — не от боли, от удовольствия.

Сильного, почти болезненного. Я замер на мгновение, давая ей привыкнуть, но она не дала.

Она начала двигаться сама, упираясь пятками в матрас, подталкивая меня глубже.

И тогда я потерял контроль.

Я двигался в ней жестоко, быстро, как будто пытался добраться до самой её души.

Каждый толчок был заявкой.

Каждое её вскрикивание — подтверждением.

Я брал её за волосы, заставляя поднять голову, целовал её шею, оставляя синеватые метки, которые будут гореть на ней завтра. Метки. Мои метки.

— Смотри на меня, — приказал я, когда она попыталась закрыть глаза. — Смотритолько на меня, Соболева.

Она послушалась. И в её взгляде я утонул. В нём не было страха. Не было сомнений.

Только я.

Только мы.

И эта всепоглощающая страсть, которая сжигала нас дотла.

* * *

Я перевернул её на живот, заставил встать на колени. Она уперлась руками в изголовье, и её спина изогнулась красивым, напряжённым изгибом.

Я вошёл сзади, глубже, чем раньше, и она застонала в подушку.

Как же в нейхорошо.

Эта позиция была безжалостной.

Она открывала её мне полностью, не оставляя места для укрытия. Я вонзал в неё всю свою ненависть к алгоритму, всю свою ревность, всю свою отчаянную любовь.

Я хотел, чтобы она чувствовала это завтра, и послезавтра, и каждый следующий день. Чтобы каждый шаг напоминал об этой ночи.

— Чья ты? — прорычал я, сжимая её бёдра так, что остались белые отпечатки пальцев.

— Твоя, — выдохнула она. — Только твоя, чёрт возьми.

И это было всё. Это было разрешение. Я ускорился, чувствуя, как она подстраивается под мой ритм, как её мышцы сжимаются вокруг меня, втягивая всё глубже.

Я наклонился, прижавшись губами к её уху.

— Запомни это, Соболева. Запомни, как ты кончаешь подо мной. Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда какой-нибудь ублюдок коснётся